Персиковое варенье

02.09.1972г. родилась я, Филатова Олеся Константиновна. Мои родители хотели второго сына, чтоб назвать Владимиром, в планах еще был Виктор. Но так вышло, что на свет пришла я. Имя дала бабушка, Изольда Михайловна, говорит, что звучит как сладкое молоко.

10.12.1980г. умерла мама от пневмонии, в комнате пахло таблетками, горячим молоком и чем-то металлическим. Взрослые говорили «воспаление лёгких», словно это не могло убить человека, который ещё неделю назад поправлял мне воротник перед школой. Помню после этого случая Валера даже забросил спорт, но бабушка поставила на ноги. А я? Увлеклась Пугачевой, сожгла волосы, делая её кудри.

19.03.1981г. папа умер, от чего мне так никто и не сказал. Так как это было табу в стенах бабушкиной квартиры, никто не скорбил о нем после похорон. Лишь помню, как Валера в последний раз плакал передо мной.

29.07.1986г.

Солнце жарило беспощадно, а на всём этом чёртовом ВДНХ будто нарочно не нашлось ни одного нормального клочка тени. Лучше бы сидела дома над Шопеном, чем тащилась сюда с Галькой.

— Так иди за мороженым! — крикнула Галя, протискиваясь к палатке с пышками. — А я в очередь! Помнишь, у фонтана встретимся!
— Помню-ю-ю! Уже иду!

Эскимо сейчас спасло бы человечество. Но, господи, сколько же здесь людей.

Люди были везде — у киосков, у фонтана, у павильонов, под ногами, над душой. Чьи-то локти, детские шарики, запах горячего асфальта, сладкой газировки и мокрого камня от «Дружбы народов». Прищурясь от солнца, крепче сжала мелочь в кулаке и начала пробираться к мороженщице.
— Два эскимо.
— 56 копеек.
55..Сердце неприятно ухнуло. Нет. Нет-нет-нет. Я пересчитала снова. Но сумма не поменялась. Наверное, Галя случайно взяла копейку, или я обронила, а может даже не взяла
— Девочка, будешь брать или нет? — устало спросила продавщица.
Кто-то сзади раздражённо вздохнул. Щёки вспыхнули.
— Я… сейчас…
— Посчитайте еще три!

Рядом появилась чужая рука с монетой. Высокий парень, лет… много. Семнадцать? Восемнадцать? Тёмные волосы, уставшее лицо, будто жара раздражала его не меньше. Акцент милый.
— Не надо!
— Тогда стой дальше и спорь с математикой.
— У меня были деньги.
— Поздравляю.
Продавщица уже тянулась за следующим покупателем.
— Эскимо или философский кружок? — сухо спросил парень.
— Эскимо, спасибо...
— Что смотришь? Всего лишь копейка!
— А вы не знаете где фонтан?
Он медленно посмотрел на меня, потом — куда-то вокруг, на половину ВДНХ:
— Серьёзно?
— Что?
— Ты на ВДНХ. Тут буквально всё вокруг — фонтаны.
— А вы все их знаете?
— Не выкай. Какой фонтан нужен?
— С женщинами!
Он медленно поднял бровь.
— Это сильно сужает круг поисков.
— Да с золотыми! Которые вокруг стоят!
— «Дружба народов».
— Вот именно его я и сказала.
— Нет.
— А где он?
Он посмотрел на часы. Потом — на тающее мороженое у себя в руках.
— Слушай, мне вообще некогда.
— Ну пожалуйста!
— Не ну пожалуйста. Мне это ещё живым донести надо.
Только сейчас я заметила у него второе эскимо. И третье.
— Ты что, весь киоск ограбил?
— Родным несу.
— А, а я подруге!
— Ага. Так что — прямо, потом налево у павильона. Увидишь золотых женщин — пришла.
Я прищурилась:
— Я уже забыла, какой павильон.
Он закрыл глаза на секунду:
— О. Аллах!
Капля подтаявшего пломбира стекла ему на пальцы.
— Ладно. Пошли. Быстро.
Он шёл быстро, будто весь ВДНХ существовал исключительно для того, чтобы задерживать его. Я едва поспевала и очень была счастлива, даже не замечая сладость на моих руках от эскимо.
— Ты всегда так носишься?
— Когда у меня в руках три умирающих мороженых — да.

Мы миновали павильон с длинными колоннами, потом свернули к широкой аллее. Где-то впереди шумела вода, смешиваясь с голосами, музыкой из громкоговорителя и запахом горячего теста от пышек.
— Слышишь? — сказал он. — Фонтан.
— Это может быть любой фонтан!
— Нет, это большой фонтан.
— Очень полезное уточнение.
— Ты всегда такая?
— Какая?
— Шумная.
— А ты всегда такой вредный?
— Только в жару.

Потом деревья вдруг расступились, и впереди вспыхнуло золото. Фигуры женщин вокруг чаши фонтана сияли под солнцем так ярко, что я невольно прищурилась.
— О! — вырвалось у неё. — Вот он!
— Удивительно, — сухо сказал Фархад. — Фонтан с женщинами.
— Хайр, дошли наконец, — Он посмотрел на свои почти растаявшие эскимо.
— «Хайр»?
— Типа… всё, пока.
— А, понятно...Спасибо за копейку, и за фонтан.
— Арз надорад. (Не за что.)
— Чего?
Он вздохнул:
— Да ничего. Иди уже к своей подруге.
— Я бы вернула копейку!
— Конечно-конечно.
— Вернула бы!
— Э, духтар, верю.
— Что ещё за «духтар»?!
— Девочка.
— Ты специально?
— Да. Ладно, худо нигоҳбон. — Он мило улыбнулся
— Что?!
— Пока, говорю.
Он уже начал пятиться назад, проверяя взглядом тающее мороженое. У фонтана уже мелькала Галькина косынка. Кажется, и вправду "пока".

— Скажи честно, потерялась, или у них холодильник сломан?
— ОЛЕСЯ! — Галька стояла у воды с пакетом пышек.
— Скажи честно, потерялась или у них холодильник сломан?
— Очень смешно.
— Нет, серьёзно! Ты где была?
— Фонтан искала.
— Полчаса?
— Тут миллион людей!
— А мороженое где?
Я подняла эскимо:
— Вот.
— Подтаявшее.
— Спасибо, эксперт.
Галя прищурилась.
— Ты ещё и злая. Очередь?
— Очередь. И… один очень вредный парень.
— О?
— Не «о». Просто вредный.
— Ага-а-а.
— Галь, замолчи. Он же почти как Валера!
— Ну, и? Витя же хорош.
— Не смотри так, ты бы всё равно ему не понравилась!

18:30 Дома пахло валерьянкой, книжной пылью и чем-то тушёным с кухни.

— Ты была в музыкалке? — спросила бабушка, даже не поднимая глаз от газеты.
А у меня уже подступал в ком горле, не любила врать ей.
— Сегодня… нет.
Газета медленно опустилась.
— Что значит «нет»?
— Ну, мы с Галькой на ВДНХ…
— На ВДНХ.
Это прозвучало, будто Олеся сказала: «я вступила в банду и ограбила гастроном».
— Один день.
— Один день превращается в привычку очень быстро, Олеся.
— Твоя мать тоже очень любила выражение «один раз».
— Солнечный удар не получила?
— Нет.
— Хорошо. Теперь поговорим о музыкалке.
— А Валера где?
— Не меняйте тему, милочка, учить Шопена всё равно придется. Две недели же потерпишь без Скворцовой? — Что?!
— Раз прогулка на ВДНХ оказалась важнее урока, значит, и подруга подождёт.
— Бабушка!
— Или вы потратили больше двух рублей, и мне следует беспокоиться уже о финансах?

Как вспоминаю её, так хочется её борща, её рук и даже того невозможного колючего свитера. Я бы не спорила из-за Шопена. Не огрызалась бы. Я бы всё сделала нормально.

Если бы не 10.11.1988г.
То утро часто мне снится. Никто не разбудил. Уже тогда я поняла, как сильно я боюсь зайти в соседнюю комнату. Но, переборов себя, дошла до телефона и позвонила Татьяне Петровне.

13.11.1988г.

Выпал первый снег, как она любила. Меня впервые пустили на кладбище. Всё вокруг пахло мокрой шерстью, снегом и пустым холодильником. За три дня я, кажется, выплакала все слёзы заранее. Иначе не понимаю, почему на похоронах просто смотрела на Витю Пчёлкина, Валериного друга, вместо того чтобы нормально горевать. Не на гроб. Не на снег. Не на Валеру. На Витю. У него были красные от холода руки, и он всё время молчал. Чья-то рука коснулась меня, подняв глаза увидела тетю Глашу, сестра мамы. Её видела лишь на дни рождения, но она так была похожа на неё.
— Леся, пошли домой?
— А, Валера?
Тётя Глаша на секунду замолчала, будто выбирала слова.
— Он рядом был. Сейчас с мужчиной каким-то разговаривает. Всё нормально.
Я кивнула, хотя не поняла, что значит «нормально» в таком месте. Мы пошли по дорожке к выходу. Снег под ногами был тонкий, мокрый, как будто зима сама не решилась сюда прийти до конца. Люди шли медленно, почти не разговаривали. Только иногда кто-то шмыгал носом или поправлял воротник пальто. Тётя Глаша держала меня за плечо, но не крепко — просто чтобы я не потерялась среди всех этих чёрных курток и венков.
— Ты держишься? — тихо спросила она.
— Да.
Я соврала автоматически. Где-то впереди мелькнула высокая фигура Валеры. Он стоял чуть в стороне, наклонив голову, и разговаривал с друзьями.
— Валера!
— Не мешай ему, он очень занят будет долго

19.11.1988г.

Тётя Глаша зачем-то собирала мой чемодан.
— Куда я еду?
— Ко мне, — наконец сказала она.
— Насовсем?
— Посмотрим.
— А Валера?
Тётя Глаша вздохнула:
— Валере сейчас нельзя. Ему ещё не разрешили.
— Не разрешили что?
— Забрать тебя.
Пауза повисла в комнате, тяжёлая и странная. Я села на край стула.
— Почему?
— Так нужно. Бумаги, Олеся.
Слово «бумаги» прозвучало так, будто из-за них решается всё, даже то, можно ли жить дома. За окном шёл мокрый ноябрь. Без снега, без звуков — просто серый воздух. Тётя Глаша закрыла чемодан, но не защёлкнула замок до конца.
— До декабря побудешь у меня. Потом посмотрим.
— А Валера знает?
— Знает.
— И что он сказал?
Она на секунду задержалась.
— Он пытается всё оформить быстрее.
В комнате стало тихо. И впервые я подумала, что дом — это, наверное, не место. А человек, который сейчас не рядом. Жить с тётей было сложно, вечная уборка и готовка. Благо, забрали раньше праздников.

09.12.1988г.

Никогда не думала, что в объятиях Валеры будет так тепло. Родной запах хлеба и карамелек.
— Как ты, бурёнка?
— Я же просила так меня не называть!
— С опекунами так не общаются!
— Кем? Кем?
Он не отпустил меня сразу. Просто стоял рядом, как будто так и должно быть. Потом чуть отстранился, посмотрел сверху вниз — привычно, как раньше. Только теперь в этом “сверху” было что-то другое.
— Ты есть вообще сегодня ела?
— Я не маленькая.
— Это не ответ.
Я дёрнула плечом. Он коротко выдохнул, будто спорить со мной у него уже не было сил.
— Пойдём.— Куда?
— Домой.
— У тебя… есть ключи?
— Есть. К чему эти допросы?!
— Потому что теперь я за тебя отвечаю.
Слово “отвечаю” прозвучало не как “забочусь”. А как что-то тяжёлое. Я резко сделала шаг назад.
— Я сама могу!
— Можешь.
— Тогда зачем?!
Он посмотрел устало, почти мягко.
— Потому что я не хочу, чтобы ты была одна. Где-то рядом хлопнула дверь подъезда. Прошёл кто-то с сумками. Жизнь шла дальше, как будто ничего не изменилось. А у меня внутри — всё поменялось сразу.
— Я не вещь, — тихо сказала я.
— Знаю, — он наконец чуть улыбнулся — Поэтому и злюсь.

12.12.1988г.

— Валер, у меня проблема
— Какая?
— Женская...
— К врачу или?
— Мне бабушка всегда покупала.
Только сейчас до него дошло. Он ничего не сказал сразу. Это было даже хуже, чем если бы он начал шутить. Просто отвернулся на секунду, будто искал решение где-то вне этой сцены, вне нас двоих.
— Понял, — наконец сказал он.
— И всё?
Он посмотрел на меня уже иначе — не как брат, не как тот, кто всегда “разрулит”, а как человек, который внезапно столкнулся с тем, что не укладывается в привычные схемы.
— Не “и всё”. Просто… понял.
Он сунул руки в карманы, сделал пару шагов вперёд, потом остановился.
— Ладно. Пошли.
— Куда?
— Разбираться.
Я нахмурилась.
— С чем?
Он обернулся через плечо.
— С твоей “женской проблемой”, Лесь.
— Ты вообще знаешь где это покупают?
Он на секунду задумался.
— Знаю.
— Откуда?
— Догодайся!
— Фууу, бабник! Вообще-то девушку нужно выбирать одну, а не на ночь! Кобель!
— А что я сделаю, если они сами соглашаются?
Я подняла бровь
— Вырастишь — он задумался — короче, не будь как они!
— Ой, лучше ты учись к женщинам нормально относиться!
— Ну к тебе то...
— Ко мне всегда, а к ним — сердито посмотрела — ни как Космос...

В те дни я часто видела, как он не высыпался, поэтому убиралась и готовила сама, неидеально, но никто не жаловался. Новый год провели у Татьяны Петровны, чтоб ей не было одиноко, пока Саша в армии. И мне было с ней так хорошо, что я выпросила у Валеры разрешение пожить у нее до дембеля. Повод ложный: ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ МЕНЯ! Но настоящий: пусть поживет для себя, ему же только 20.

— Валер, ты всё таки нашел её дневник? — Тамара уже собралась на свидание
— До сих пор считаешь, это неправильным?
— Ну, да, она же уже взрослая, ей не нужна твоя опека, только забота — она нежно села на кровать рядом с Валерой
— Маленькая! Ещё как!
— Она имеет право даже съехать отсюда, найти мужчину! — он давно заметил, что Тамаре не особо нравится жить в двух квартирах, ожидая очередного отъезда Олеси
— Мужчину!? — он судорожно начал искать что-то в дневнике — Том, она что-то писала о Пчёле!
— Посмотри на меня — её рука нежно коснулась его — ты такой перепуганный — она засмеялась — не повезло нашей дочери!
— Ого! Тамара Никитична, а вы у нас уже о детях думаете?
— А вы, Валерий Константинович, разве нет? Может, и жениться не собираетесь?
— Томусь, я когда тебя тогда в парке увидел — всё. Сразу захотел.
— Ой, сказочник.
— Меня просто научили ждать и красиво ухаживать за такими богинями.
— То есть я всё-таки богиня?
— Нет. Хуже.
— Это как?
— Моя.
Он рассмеявшись, обнял её. Валера до смерти любил её фиалковые духи, а она его шутки.
— Я вам не мешаю?
— Лесь, ты чего так быстро? Разве ты не в час должна была приехать в Москву? — Валера сразу поднялся.
— Это вы просто задержались… — она оглядела комнату. — Что вы вообще в моей комнате делаете? Я бы ещё подколола, но тут Тома.
Тамара рассмеялась, поправляя волосы:
— Олесь, ты прости. Этот дурак за мной полквартиры гонялся, а мне надо было где-то спрятаться, понимаешь?
— Том, ты не извиняйся, — она тут же махнула рукой. — Пусть лучше он над своим поведением подумает.
Валера тяжело выдохнул:
— Да господи...
— Я вещи свои возьму, хорошо?
— Это же твоя комната, конечно...А ты куда?
— В душ и мужчин охмурять — взяла вещи и показала язык
— Кого охмурять?!
— Мужчин, Валер. Взрослых. По паспорту можно.
— А по-моему закону нет!
— Том, роди ему уже кого-то, а то только со мной сюсюкается!
—Олеся!
— Что «Олеся»? Я правду говорю!
Она вышла из комнаты, слушая умирающий смех Тамары.

На следующий день Олеся вышла погулять по набережной, погода не позволила.
— Замечательно, — пробурчала она, пытаясь укрыться от ветра газетой, которую зачем-то всё ещё несла под мышкой. Набережная почти опустела. И именно сейчас, конечно же, у неё сломался зонт. Она дёрнула его обратно раз, другой — безрезультатно.
— Помочь? — Голос прозвучал сбоку, спокойно, почти лениво. Олеся подняла голову. Высокий мужчина стоял в паре шагов от неё, будто дождь его вообще не касался.
— Если умеете чинить китайское чудо инженерии — пожалуйста — Он посмотрел на зонт. Потом на неё.
— Это советский
— Тем хуже
Затем мужчина показал зонт за его спиной.
— Издеваетесь?
— Немного.
Ветер снова дёрнул её погибшую конструкцию. Мужчина чуть приподнял свой зонт.
— Пойдёте под нормальным?
— А если я скажу нет?
— Намокнете.
— А вы не переживайте за меня — ветер подул сильнее — Ладно. Только до ближайшего укрытия.
— Конечно, выбирай любое!
Она шагнула под зонт. Тесновато. Ветер сразу сменил направление и попытался добраться до них сбоку.
— Отличная погода для прогулок, — буркнула Олеся.
— Вы же сами вышли гулять.
— А вы?
Он пожал плечом.
— Теперь уже спасаю чужие зонты.
— Мой уже не спасти.
Он коротко посмотрел на жалкие остатки спиц в его руках.
— Это я заметил.
— Не обнимайте меня — зачем-то она учуяла этот запах морского бриза и сигарет
— Это вы прижимаетесь — ухмылка
— А вы всем помогаете, а потом хамите?
— Нет.
— А мне почему повезло?
Он на секунду задумался.
— Худо медонем. (чёрт знает)
— Это сейчас было оскорбление?
— Пока нет.
Она фыркнула. Несколько секунд слышались только дождь, машины и вода у парапета.
— Кстати, — Олеся посмотрела на него искоса. — Вас в детстве не учили представляться?
— Учили.
— И?
— Непогода мешает воспитанию.
— Ай-ай, посмотрите! Какой он чистый!
— Сабр кунед.
— Что?
— Говорю: привыкнете.
— Вот ещё.
Он тихо усмехнулся.
— Бечора
— Вы меня сейчас бычарой назвали?
— Что?
— Я слышала! Бычара! Очень культурно!
Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом неожиданно тихо рассмеялся.
— Не бычара, а Бечора.
— Разница колоссальная.
— Огромная.
— И что это значит?
Он поправил зонт, спасая их от очередного порыва ветра.
— Бедняжка.
Олеся возмущённо повернула голову:
— Чего?!
— Вы спорите с дождём, сломанным зонтом и незнакомыми людьми. Подходит.
— Наглость какая.
— Ҳа. (да.)
— И не говорите со мной загадками!
— Поздно.
— Ужасный человек.
— Зато сухой.
Её бесило, что незнакомец с зонтом говорил так спокойно. Ещё больше бесило, что ей хотелось продолжать этот разговор.
— А вы откуда?
— Отрадное, а вы?
— Я не про метро, а республику!
— Тогда Таджикистан
Он старался не смотреть на её мокрую рубашку.
— Вы всегда так гуляете в ливень?
— Я вообще-то вышла при нормальной погоде.
— Ясно.
— Что «ясно»?
— Самоуверенность.
— Это сейчас оскорбление было?
— Констатация.
— Сколько вам лет? — спокойно спросил он.
— Восемнадцать.
Если бы не дождь, он бы остановился, а так он нервно сглотнул слюну, и шагнул в сторону.
— А вам? — тут же спросила Олеся.
— Двадцать один. Вы всегда такая разговорчивая?
— Сами решили же помочь
— Шайтан!
— Что?
Он кивнул вперёд. Вход в метро был уже в нескольких шагах. Олеся остановилась.
— Мы что… уже дошли?
— Похоже.
Пауза вышла неожиданно неловкой. Потому что вот он — свет метро, люди, мокрый асфальт. И конец совершенно случайного разговора, который почему-то закончился слишком быстро. Он чуть опустил зонт.
— Дальше сами? — Слишком нейтрально. Слишком вовремя. Олеся сразу уловила этот тон.
— А что, боитесь, что я ещё один зонт сломаю?
Уголок его губ дрогнул.
— Есть такая вероятность.
Она прищурилась.
— Трус.
— Практичный человек.
Он коротко выдохнул, потом наконец протянул ей ручку её погибшего зонта. Пальцы соприкоснулись всего на мгновение.Он почти сразу убрал руку.
— Берегите себя… бечора.
Олеся мгновенно подняла голову:
— Я всё ещё не уверена, что это не оскорбление!
Тихий смешок.
— Худо нигоҳ кунед. (осторожнее / берегите себя.)
— Вы со мной так холодны из-за разницы в возрасте?
Он поднял взгляд.
— Что?
— Или потому что я русская и христианка?
Несколько секунд слышались только дождь, метро и чужие шаги. Он смотрел на неё чуть дольше обычного. Потом тихо выдохнул:
— Шумо ҳамеша ҳамин қадар рост мепурсед? (Вы всегда настолько прямо спрашиваете?)
— Уходите от ответа.
— Нет — он потер переносицу — Просто пытаюсь понять, как вы вообще до этого додумались.
Она пожала плечом.
— Вы были нормальный. Потом резко стали… вот это всё.
— Какое «вот это всё»?
— Осторожный.
Слово повисло между ними слишком точно. Он невольно отвёл взгляд. Попала. Олеся прищурилась.
— Значит, всё-таки возраст?
— Нет.
— Тогда что?
Он коротко усмехнулся — устало, почти без веселья.
— Вы задаёте слишком много вопросов для человека, который познакомился со мной сорок минут назад.
— Тридцать пять.
Он выдохнул.
— Видите? Именно об этом я и говорю.
— Ладно, не отвечайте.
Она отступила к ступеням метро.
— Берегите себя.
— А вы учитесь нормально отвечать на вопросы.
Показав язык, она быстро сбежала вниз по лестнице метро. Она не понимала это дождь бежал по щекам или слезы. Посмотрев на таблички, поняла, что находится на своей станции. Глупая! Забыла, где живешь!

В квартире пахло перегаром, значит тут два пути: пьяные Космос и Витя дома, либо у Валера пришел после их совместного вечера. Но, когда Олеся прошла на кухню, увидела, что брат пьет один, значит дела плохи.
— Валер, что произошло?
Его пустой взгляд прошел по ней, пальцы перестали крутить стакан
— Бурёночка, ты уже вернулась? Ты такая быстрая.
— Выкладывай, я же вижу, что тебе плохо... — она села напротив него
— Не начинай, Лесь. Я взрослый мужик, сам разгребу.
— А вот, когда я так говорю, ты меня отчитываешь — она забрала у него бутылку
Он хотел усмехнуться, но этот жест:
— Не пей! Тебе нельзя!
— Ты либо говоришь, либо я пью
— Олеся!
— С Тамарой опять поругался?
— Я никогда не ругался!
— Значит это первый раз
— Ну да… Ты её, наверное, поймёшь. Вы же… — он махнул рукой — женщины.
— Что у вас там?
— Ты травишь мою душу! Лучше бы пил в каком-то баре, чес слов!
— Ausbreitest (выкладывай)
— Ты специально на немецкий перешла, чтоб мне еще стало хуже? — глубокий выдох — Тома переехать хочет, а я не хочу тебя за порог выставлять, чтоб самому в шоколаде быть, понимаешь?
— Хорошо, я перееду в общежитие. Там говорят, есть класс с инструментами.
— Бурёнка, не говори так, будто я тебя выгоняю — он пытался встать, но не смог
— Я сама хочу вам только счастья, и Тому понимаю, — Олеся улыбнулась — наши же родители из-за бабушки не купили себе уголок, а я не хочу быть вредной пиявкой
— Дура ты, а не пиявка! — он прошел по лицу, чтоб скрыть от сестры, поступающие слезы — Тащи меня в кровать, чувствую не встану.

Ноябрь пришел с огромными лужами и сумасшедшими днями. Олеся спешила на отчетный концерт, так как соседки заперли её в комнате "случайно". Выбралась с помощью криков.
Биб-биб!
— Пугачева! Куда бежишь?
Это прозвище мог говорить один человек на свете. Пчелкин. Откуда у него вообще машина?
— На концерт! И не называй меня так!
— Запрыгивай, а то бронхит подхватишь! — он открыл дверь — что делала в этом районе? и куда вообще ехать?
В нос прибился его одеколон, розы и табак. Благо сегодня он выглядел опрятно.
— Помнишь тот концертный зал, куда вы приезжали в октябре? А я живу здесь, общежитие все дела
— Тебя голубки выперли из дома? — он поехал
— Никто меня не выпирал! Я сама так захотела!
— Ну-ну! А ты меня за услугу такси поцелуешь?
— Совсем больной! Еще не понял, что мне такие мужчины как ты, неинтересны! Еще скажи спасибо, что Валере твой флирт не сдала!
— — Мышонок, ты же знаешь, я шучу. Люблю, когда ты бесишься. Но в следующий раз губы так сильно не крась, а то еще сильнее влюблюсь.
— Вот же! — она, смеялась, толкнула его плечом — Откуда тачка?
— Взял прокатиться у одного типа, а что тебе с машиной нужны? — он посмотрел на нее, выпячивая грудь
— За дорогой следи, Дон Жуан!
После этих слов он включил магнитолу на всю, и из неё полилась Ирина Аллегрова. Олеся вопросительно на него посмотрела.
— Говорю же не моя машина! — переключил "Vogue"
— Пчёла выключай! Ты с этими песнями больше похож на пе, Валере не говори, что матерюсь!

Он подъехал. Толпа была вокруг входа, значит Олеся не опоздала. Спасибо, мир! Витя свистанул.
— Что такое?
— Вон рыжая с бежевой кофтой, кто?
—Оля, скрипачка. Любимица нашего дирижера. Фамилию не скажу, а то руки распутищь.
— А что ревнуешь, мышонок?
— А если да? — Олеся, смеясь, вышла из машины — Ну давай, пока!
— Не курим, не пьем, по ночам не шляемся! — он уехал.

Глубокий выдох. Поклон. Всем дарят цветы, а зрители Олеси всегда в делах. Звать подружек она боялась, так как не любила быть "голой" перед ними. Не всегда же концерты заканчиваются хорошо? Вдруг заплачет. Валера и Тома-семья, им можно, другим никогда. Но Валера звал своих друзей, в такие моменты Олеся держала себя в руках, чтоб не подвезти брата. Прощавшись со всеми, она поняла: "идти к этим гадюкам не хочется", поэтому решила растянуть время.
Москва ночью выглядела почти доброй. Фонари размывались в лужах, редкие машины шуршали по мокрому асфальту. У киоска она купила слишком горячий чай, обожгла язык и всё равно допила до конца. Лишь бы не возвращаться.
— Вы что здесь делаете?
Олеся вздрогнула.
— Господи! Вы что, везде теперь появляетесь?
— Это мой вопрос.
— Гуляю.
Он оглядел пустую улицу.
— В час ночи?
— Москва красивая.
— Одна?
— О! А вы у нас теперь джентельмен?
Он стоял в нескольких шагах, засунув руки в карманы куртки, будто эта встреча раздражала его не меньше.
— Я смотрю, вы где-то выступали?
— Что выдало? — она начала осматривать себя
Он засмеялся.
— Ладно, я видел, как вы играете.
— Вы были на концерте?
— Был.
— Зачем?
— Странный вопрос...музыку слушал
— ВЫ?!?
— Ну я, первая причина люблю Шопена, как и вы, а вторая исполнял последнюю волю человека.
— Простите...Подождите… а как вы вообще здесь оказались?
Олеся подошла поближе, подняв голову, будто угрожая. В нос вбился табак, она огорчилась, так как надеялась, что встретила приличного человека.
— Я увидел, как вы вышли.
— И?
— И вы не выглядели как человек, который собирается домой.
Олеся отступила медленно:
— Вы… ехали за мной?
— Не совсем.
— О Боже, вы ехали за мной.
— Я хотел убедиться, что вы нормально доберётесь.
— Вы ненормальный?!
— Возможно.
— Мы знакомы сколько? Два дождя и один концерт!
— Знаю.
— И вы решили меня… караулить? Нет! Следить!
— Хато кардам. (Ну да, перегнул)
— Это сейчас переводится как «да, я странный человек»?
— Примерно. Я хотел убедиться, что вы нормально доберётесь.
— Вы больной! Уйдите!
— Это вы психичка!
— Я?!
— Продолжайте кричать — меня милиция заберёт, а вас подберёт кто-нибудь гораздо хуже меня.
— Гораздо хуже вас?!
— Вот видите. Уже звучит тревожно.
Олесю прорвало на смех. Может нервное, а может просто вся эта ночь окончательно потеряла связь со здравым смыслом.
— Я-Олеся, могу быть Лесей, а вы?
Он не понял, когда переступил черту, что снял её железный барьер, но сжал ладонь. Её мозоли подушек пальцев коснулись с его ожогами. Дыхание участилось, разжал. Олеся впервые почувствовала то самое, о чём Галя обычно рассказывала с закатанными глазами после очередного свидания. Какое-то нелепое электричество под рёбрами. «Лесь, ты не понимаешь, там прям искры!». Понимать не хотелось. Особенно сейчас. Резкий выдох и:
— Вас зовут молчание? Или в Таджикистане имен не дают?Он отвёл взгляд.
— Фархад. — нервный смех
— Ого! Всё таки дают!
— Вы не оставили вариантов.
— Неправда. Вариантов было много.
— Например?
— Сбежать.
— И вы бы мне позволили?
Она усмехнулась:
— Не-а.
— Астагфируллах!
— Это сейчас было оскорбление?
Он закрыл глаза на секунду:
— Нет.
— Тогда переводите.
— Не надо.
— Вот уж нет! Вы не можете бросаться загадочными словами посреди разговора!
— Это значит… «Господи, дай мне терпения».
Она расплылась в совершенно неприлично довольной улыбке.
— А-а-а. То есть я вас уже довела.
— Вы начали с первого знакомства.
— И всё-таки продолжаете со мной разговаривать.
— Так я жду, когда вы уже уйдете домой.
— Я уже пропустила комендантский час.
— Общежитие получается?
— Ха! — она засмеялась
— Вот видите, скоро будете идеально говорить на моём языке!
Она зевнула.
— Так не пойдет! Я сейчас свяжусь с одним человеком, и ты спать пойдешь! — он достал телефон, поговорил, не дав, Олеси вставить слово — пошли к моей машине, запоминай адрес.
Никто бы не понял, почему она села в машину малознакомого человека, но она это сделала.

В машине пахло кожей и табаком, будто он часто курит здесь. Олеся села и сразу уснула. Фархад заметил это только на светофоре, когда хотел спросить: "вам не холодно?". Приехав на место, Фархад долго не мог её разбудить, кажется он проиграл своим принципам. Главное ей не показать, ведь, ему суждена другая свадьба.
— Леся.
О, Аллах! Можно ли так вообще её звать! От нервов скрипели пальцы.
— Олеся!
Почему её назвали таким нежным именем? Надеюсь, фамилия у нее "Сыроежкина" Тишина. Только сонное движение плеча и прядь волос, упавшая на лицо. Я устало провёл ладонью по лицу. Разбудить её оказалось неожиданно трудно. И где-то между третьим «Леся» и четвёртой попыткой сохранить дистанцию я понял неприятную вещь: кажется, своим принципам я уже проигрывал. Главное — не дать ей это увидеть. Потому что есть вещи, которые давно решены без меня. Семья. Обещания.Другая свадьба. Аллах, о чем я думаю? Какая еще свадьба? Я её знаю от силы второй день!