Глава 1
Её впервые увидели за завтраком.
Новенькая с Когтеврана сидела ближе к концу стола, спокойно листая книгу, пока рядом Чжоу увлеченно рассказывала Полумне Лавгуд о квидичче.
— Это она? — спросила Пэнси, наклоняясь к Драко.
— Француженка, — лениво ответил Блейз. — Эвелин Уитмор, перевелась из Шармбатона.
Драко усмехнулся:
— Выглядит так, будто ненавидит всех вокруг.
— Тогда она отлично вписалась бы в Слизерин, — проговорил Теодор.
Это было первое, что он сказал за всё утро.
Пэнси удивлённо подняла брови. Но Нотт уже снова смотрел в сторону Эвелин.
Следующие недели две он, сам того не замечая, включил свой привычный слизеринский режим наблюдателя.
На чистокровных девчонок из хороших семей у Тео давно выработался стойкий иммунитет – все они казались ему сошедшими с одного конвейера, с их отрепетированными улыбками, фамильными шпильками и вечной оглядкой на мнение родителей.
Уитмор в этот шаблон не лезла. Она не пыталась вписаться, не искала одобрения старост и не строила глазки ловцам квиддичных сборных.
Когтевранки обычно раздражали Тео своей сухой, педантичной правильностью, но Эвелин... Эвелин была другой. Слишком независимой для этого замка, пропахшего страхом и интригами.
Она могла часами сидеть у окна и читать какую-то французскую книгу, или же общаться с Полумной насчет нарглов, не считая её странной.
И почему-то именно этот её ледяной щит заставлял Нотта раз за разом выцеплять её взглядом из толпы.
***
Настоящий разговор случился, когда Хогвартс уже погрузился в ночную глушь.
В библиотеке пахло старой кожей, сухими чернилами и сквозняком из приоткрытого окна. Теодор заглянул туда без конкретной цели — просто в подземельях Слизерина в последнее время стало слишком душно от шёпота про Тёмного Лорда.
Он уже собирался пройти мимо дальних стеллажей у Запретной секции, когда заметил её.
Эвелин сидела за угловым столом, буквально забаррикадировавшись стопками тяжёлых фолиантов. Рядом сиротливо стояла чашка, над которой уже давно не шёл пар. Она строчила в пергаменте так яростно, будто от этого зависела её жизнь, периодически нервно заправляя светлую прядь за ухо.
Тео бесшумно подошёл ближе и опёрся плечом о край книжного шкафа.
— Ты либо замышляешь государственное преступление, либо пытаешься победить Хогвартс интеллектуально.
Эвелин вздрогнула. Перо в её руке мазнуло по пергаменту, оставив жирную кляксу. Она подняла на него быстрый, колючий взгляд, но уже через секунду её губы дрогнули в слабой усмешке.
— Пока счёт равный.
Теодор хмыкнул и, не дожидаясь приглашения, выдвинул тяжелый стул напротив неё. Опустившись на него, он лениво окинул взглядом её «баррикады».
— Можно? Впрочем, я уже сел.
Эвелин невозмутимо отодвинула от него один из учебников по зельеварению, на котором половина рецепта была яростно зачёркнута.
— А я думал, в Шармбатоне всех с рождения пичкают абсолютными знаниями и трагичной любовью к древним фолиантам, — протянул Тео, кивнув на испорченный пергамент.
Она посмотрела на него в упор, чуть прищурив свои невозможные голубые глаза, словно взвешивала: стоит ли тратить на него пафос.
— Это ужасный, стереотипный миф, — ровным голосом отозвалась она. — Но...
— Но?
— Но доля правды есть. Там действительно полно людей, которые готовы удавиться за лишний балл на экзамене.
— А ты, стало быть, у нас партизанка-отступница?
— Я просто стараюсь учиться нормально, — Эвелин откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Без фанатизма и желания проклясть профессора за «Выше ожидаемого».
— Ага, вижу я твой минимализм, — Тео кивнул на гору книг, в его глазах промелькнуло откровенное веселье. — Тут литературы больше, чем я открывал за последние два курса. И тебя это совсем не смущает?
Эвелин проследила за его взглядом, а потом с абсолютно серьёзным лицом подвинула одну из стопок чуть в сторону, подмигнув ему.
— Теперь их визуально меньше. Так лучше?
— Намного. Моя слизеринская лень почти не ущемлена.
Эвелин тихо рассмеялась – коротко, тут же прикрыв рот ладонью, потому что из глубины зала донеслось грозное шиканье мадам Пинс. Она мгновенно сделала строгое, каменное лицо, но в глазах всё ещё прыгали смешинки и добавила:
— Вот видишь? В Шармбатоне тебя за такое отношение к учёбе уже попытались бы «замотивировать».
— Звучит как деликатное описание пыток.
— Почти. У нас одна староста устроила истерику и разрыдалась прямо в коридоре из-за девяноста восеми баллов из ста.
Теодор уставился на неё, искренне округлив глаза:
— Скольки, ты говоришь?
— Девяноста восьми, — с удовольствием повторила Эвелин, наслаждаясь его реакцией.
— Мерлин. Это не учёба, это уже диагноз. Ей нужно было прописать долгое общение с Блейзом Забини, он бы вылечил её от перфекционизма за пять минут.
— Вот именно поэтому я там и не прижилась, — призналась она, переводя взгляд на тёмное окно. — Слишком шумно вокруг этих оценок.
— Ты не выглядишь как человек, который станет плакать из-за пары потерянных баллов.
— О, поверь. Однажды я получила семьдесят три за эссе по трансфигурации, закрыла учебник и пошла спать. Это был мой личный манифест.
Тео посмотрел на неё с таким неподдельным, глубоким уважением, что Эвелин снова едва сдержала улыбку.
— И как, манифест оценили?
— Профессор назвала это «удручающей ленью», а я назвала это «правом на здоровый сон».
Она потянулась к своей чашке, сделала глоток и тут же смешно сморщила нос, едва не выплюнув жидкость обратно.
— Мерлин, какой кошмар. Он ледяной.
— Какая неожиданность, — картинно удивился Теодор, подперев подбородок ладонью. — Кто бы мог подумать, что чай имеет свойство остывать за три часа.
Эвелин зыркнула на него поверх чашки:
— Ты сегодня решил подрабатывать моим личным критиком, Нотт? Или у тебя просто на Слизерине собеседники закончились?
— Я вообще-то исключительно ради тебя здесь сижу. Развлекаю, как могу.
— Как мило с твоей стороны.
В её голосе не было яда – скорее мягкая, тёплая ирония, от которой у Тео внутри почему-то потеплело. Он поймал себя на мысли, что уже несколько минут сидит, развернувшись к ней всем корпусом и напрочь забыв, что собирался просто пройти мимо.
Эвелин оказалась совсем не той ледяной куклой, которой казалась издалека.
Стоило ей увлечься разговором, как её напускное когтевранское спокойствие испарялось. Она начинала говорить быстрее, жестикулировала пером, забавно хмурилась, подбирая слова, и закатывала глаза, вспоминая шармбатонских профессоров. Рядом с ней воздух казался чистым.
— Почему ты так смотришь? — вдруг спросила она, чуть прищурившись и покрутив то самое серебряное кольцо на пальце.
Теодор моргнул, выныривая из своих мыслей.
— Как?
— Как будто пытаешься просчитать, насколько я сумасшедшая по шкале от одного до десяти.
Он хмыкнул и перевёл взгляд на чернильное стекло окна, за которым начинался мелкий дождь.
— Пока выводы неоднозначные. Семьдесят три балла за трансфигурацию – это сильный аргумент в пользу лёгкого безумия.
— Очень грубо, Нотт.
— Зато честно, Уитмор.
Эвелин помолчала секунду, пристально разглядывая его лицо, а потом улыбнулась – открыто и как-то удивительно правильно.
— Ладно. Честность принимается. Знаешь, до этого времени, я думала, что ты вообще ни с кем в этой школе не разговариваешь. Даже со своими.
— Это ещё почему?
— Ну, у тебя всегда такой вид... будто ты презираешь всё человечество в радиусе мили.
Теодор плавно наклонился вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:
— Не всё человечество, Эвелин. Исключительно глупую его часть.
— Оу. Мне стоит расценивать это как комплимент?
— Не зазнавайся, солнышко.
Она тихо фыркнула, качая головной, и её светлые волосы поймали блёклый отсвет волшебного фонаря.
— Сейчас в тебе гораздо меньше слизеринского высокомерия, чем обычно.
— А раньше его было много?
Она задумчиво наклонила голову набок, продолжая сканировать его своим штормовым взглядом.
— Раньше ты казался просто холодным и недосягаемым. А сейчас ты... ну, хотя бы смешной.
Теодор не удержался и коротко рассмеялся, опуская голову. Он сам от себя не ожидал такой лёгкости. Уголки его губ дрогнули, и Эвелин тут же это заметила, её улыбка стала торжествующей.
И именно в этот момент Теодор понял, как сильно ошибался насчёт неё слизеринский стол. Эвелин Уитмор не была странной или высокомерной француженкой. Она просто чертовски хорошо умела выбирать, кому открывать свои настоящие, живые глаза.