Эхо

Шанхай. База ZGDX. Четвёртый месяц беременности.

Он начал с чая.

Просто однажды утром, когда она вышла из своей комнаты, на столике в коридоре стояла чашка. Жасминовый. Её любимый. Ещё тёплый. Рядом — записка, всего одно слово, написанное его старательным почерком: «Завтрак».

Она стояла и смотрела на чашку. Внутри боролись противоречивые чувства: желание вылить чай в раковину, швырнуть чашку в стену, закричать, что ей не нужна его забота. И что-то другое — усталое, тихое, благодарное. Она так устала быть сильной. Так устала всё делать одна.

Она взяла чашку и сделала глоток. Жасмин. С мёдом. Как она любила. Откуда он знал про мёд? Она не помнила, чтобы говорила ему.

На следующий день на том же месте снова стояла чашка. И записка: «Как спалось?»

Она не ответила, но чай выпила.

Через день — снова. И ещё через день. Это стало ритуалом. Он не навязывался, не требовал ответа, не пытался заговорить. Просто оставлял чай и короткую записку. Иногда — «Удачи на тренировке». Иногда — «Ты сильная». Иногда — просто «Доброе утро».

Она не отвечала. Но чай пила. И записки складывала в ящик стола. Сама не зная зачем.

Токсикоз постепенно отступал. К четвёртому месяцу Инь наконец-то могла есть нормально, не убегая каждое утро в туалет. Она всё ещё носила свободную одежду — внешне ничего не изменилось, живот пока не был заметен, только сама она чувствовала лёгкую тяжесть внизу, которую не мог спутать ни с чем. Внутри росла жизнь. Её тело менялось, готовясь стать домом для малыша, но для окружающих она выглядела как обычно — разве что стала чуть бледнее и тише.

Никто из команды не догадывался. Только Лу Сычэн смотрел на неё иногда долгим, внимательным взглядом, но ничего не спрашивал. Он умел ждать.

Лу Юэ держался на расстоянии, как и обещал. Не давил, не пытался говорить о прошлом, не просил прощения. Просто был рядом — незаметно, но постоянно. Она замечала, что в столовой всегда остаётся её любимое блюдо, даже если она приходила поздно. Что в тренировочной на её месте всегда лежала новая бутылка воды. Что когда она засиживалась допоздна, свет в коридоре горел дольше обычного — он не ложился спать, пока она не уходила к себе.

Он заботился о ней. Молча. Без ожидания благодарности. Просто потому что не мог иначе.

Однажды вечером она сидела в тренировочной, разбирая записи. Дверь открылась. Он вошёл, поставил перед ней чашку с жасминовым чаем и уже собирался уйти, когда она сказала:

— Подожди.

Он замер. Обернулся. В его глазах была надежда — осторожная, робкая, но живая.

— Спасибо, — сказала она. — За чай. За всё.

Он кивнул.

— Это меньшее, что я могу сделать.

— Я знаю, — ответила она. — Но всё равно спасибо.

Он помолчал, потом спросил:

— Как ты себя чувствуешь? Токсикоз?

— Отступает. Уже легче.

— Я рад.

Они замолчали. Тишина была не неловкой — скорее, наполненной. Словно между ними висело что-то невысказанное, что-то, что оба боялись произнести вслух.

— Ты можешь сесть, — сказала она. — Если хочешь.

Он медленно, словно боясь спугнуть, сел на соседний стул. Не рядом, но ближе, чем обычно. Она вернулась к работе, он запустил игру. Они сидели в тишине, как раньше. И в этой тишине было что-то целительное. Что-то, что медленно, очень медленно, начинало затягивать раны.