Любить как брата.
Как только последняя подпись была поставлена, я со стуком закрыла тяжёлую папку с документами и отложила ручку в сторону. Напряжённая канцелярская работа была окончена, и я наконец-то могла вернуться к своей маленькой банде.
Пройдя через шумный, гудящий актовый зал, я направилась к тому самому дальнему углу, где на мягком пуфике расположился наш одиннадцатиклассник. Илья уже заканчивал возиться с причёсками. Сейчас на деревянном стульчике перед ним сидела Маша. Черкас с какой-то несвойственной ему, особенной осторожностью и трепетом расчёсывал её длинные, мягкие белоснежные волосы. Девочка ни секунды не сидела спокойно: она весело болтала в воздухе ножками, то и дело задевая обувью ножки стула, и одновременно с этим без умолку что-то тараторила, активно жестикулируя. Илья не игнорировал её - он спокойно, негромко отвечал на её детские вопросы, умудряясь при этом ловко разделять пряди.
Но в какой-то момент Маша слишком бурно отреагировала на собственную мысль и резко крутанула головой в сторону, едва не вырвав расчёску из его рук. Илья тут же перехватил прядь и с удивительной, неожиданной нежностью в голосе тихо произнёс:
- Не крути головой, куколка. А то сейчас криво выйдет, некрасиво получится. Посиди ровно ещё минутку, ладно?
Малышка мгновенно притихла. Названная «куколкой», она послушно выпрямилась, замерла по стойке смирно и лишь довольно заулыбалась, глядя в зеркало.
Пока Илья был полностью поглощён завершением этой сложной парикмахерской миссии, я перевела взгляд в сторону и заметила Аделину. Наша маленькая леди стояла чуть поодаль от остальных девчонок, совершенно одна. Весь её недавний праздничный задор куда-то улетучился. По её личику было отчётливо видно, что она глубоко встревожена или даже сильно напугана: губки подрагивали, а ручки были крепко сжаты в замке поверх аккуратной юбки.
Сердце у меня болезненно сжалось. Я быстро подошла к ней и плавно присела на корточки прямо перед девочкой, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Заглянув в её огромные, потемневшие от подступающих эмоций глаза, я мягко позвала её:
- Что случилось, зайка? Почему ты такая грустная? - поинтересовалась я, с тревогой всматриваясь в её внезапно побледневшее личико.
Аделина уставилась на меня в упор. В её глазах испуганно мелькнули первые кристально чистые слёзы. В первую секунду у меня внутри всё оборвалось - я грешным делом подумала, что сама как-то обидела её или сделала что-то не так во время нашей прошлой беседы. Но уже через мгновение малышка шмыгнула носом и тихо, срывающимся голоском произнесла:
- Мне... мне просто очень страшно. Я так сильно переживаю за это выступление... А вдруг ничего не получится?
Услышав это чистое, искреннее детское признание, я невольно, с облегчением и нежностью улыбнулась. Я протянула руки, бережно взяла её крошечные, холодные ладошки в свои и легонько сжала их, стараясь передать всё своё тепло.
- Ну чё ты, глупенькая, - начала я тихонько успокаивать её, заглядывая в заплаканное личико. - Ты выступишь идеально, вот увидишь! Ты же сама говорила, что ты главная в этом танце, помнишь? Вы тренировались целых две недели. Всё будет просто замечательно, честное слово, не бойся...
Но мои слова, кажется, сработали в обратную сторону. Эмоциональная плотина окончательно рухнула: из её глаз крупными каплями потекли настоящие, горькие слёзы. Лицо Аделины в один миг совсем помрачнело, она всхлипнула и судорожно прикрыла глаза обеими руками, пряча от меня свою детскую обиду на этот огромный, пугающий мир.
- Эй, ну ты чего... - растерянно протянула я, пытаясь обнять её за плечи.
В этот момент за моей спиной раздались тяжёлые, уверенные шаги, которые смешались с весёлыми визгами и шуршанием других девчонок, переодевающихся в свои костюмы за высокой тканевой ширмой. Перед нами, словно из-под земли, возник Илья. Он отложил расчёску, оставив Машу в покое, и подошёл к нам. Стоило ему увидеть заплаканную, вздрагивающую Аделину, как его лицо мгновенно посерьёзнело. Он не раздумывая ни секунды, резким, но удивительно бережным движением подхватил малышку на руки, прижимая к своему плечу.
Я поднялась на ноги вслед за ним, заворожённо наблюдая за этой сценой. Илья держал её так надёжно, словно защищал от всего мира.
- Так, это что тут за сырость? - негромко, но очень ласково спросил он, аккуратно свободной рукой поправляя помявшийся край её аккуратной юбочки. - Почему мы плачем? Кто такую красавицу посмел обидеть, а? Ну-ка, показывай, я с ним быстро разберусь.
Аделина, почувствовав себя в полной безопасности на его широких руках, уткнулась носом прямо ему в грудь, в мягкую ткань рубашки, и расплакалась ещё сильнее, окончательно пряча своё личико от посторонних глаз.
- Я... я боюсь выступать! - раздался её приглушённый, дрожащий лепет. - Я боюсь, что забуду движения... и что-то пойдёт не так... и все будут смеяться!
Услышав причину этой детской драмы, Илья непроизвольно ухмыльнулся своей фирменной, тёплой ухмылкой. Он чуть отстранил её от себя и мягко попросил:
- Ну-ка, подними личико. Посмотри на меня, Аделин.
Девочка послушно приподняла голову, размазывая кулачками слёзы по раскрасневшимся щекам. Илья вытянул руку и указательным пальцем чётко показал через весь зал на сцену, а точнее - на зрительские ряды прямо перед ней.
- Видишь те два стула в самом первом ряду? Прямо по центру, у сцены? - спросил он.
Аделина, всхлипнув, повернула голову туда, куда он указывал, и тихонько кивнула, вытирая мокрые дорожки со щёк.
- Вот именно там я и буду сидеть вместе с Лисой, - уверенно и твёрдо произнёс Черкас, переводя на неё взгляд своих потеплевших глаз. - Мы сядем прямо перед тобой. И если ты вдруг посреди танца начнёшь волноваться или испугаешься - просто не смотри ни на кого в зале. Смотри только на нас. Мы будем хлопать тебе громче всех. Поняла меня?
На кукольном лице Аделины сквозь невысохшие слёзы наконец-то прорезалась едва заметная, слабая, но такая искренняя улыбка. Она шмыгнула носом, благодарно посмотрела на него и вновь доверчиво легла ему на грудь, обняв своими маленькими ручками его за шею.
- Спасибо... Ты очень хороший брат, - тихо, с детской непосредственностью прошептала она, прикрывая глаза.
Услышав это слово - «брат» - Илья на секунду буквально замер. Его лицо на мгновение помрачнело, в глазах мелькнуло что-то сложное, далёкое и болезненное, словно это невинное детское сравнение задело какие-то глубокие струны в его душе. Однако он чертовски быстро пришёл в себя. Прикрыв на секунду глаза и сделав глубокий вдох, он сглотнул подступивший ком.
Ничего не ответив, он лишь крепче прижал Аделину к себе и начал медленно, размеренно ходить туда-сюда по свободному пятачку актового зала, баюкая её на руках. Он тихо шептал ей какие-то успокаивающие, простые слова, монотонно покачивая её в такт своим шагам, пока дыхание маленькой девочки постепенно не выровнялось, а на смену слезам не пришло полное, абсолютное умиротворение. Я стояла рядом, прислонившись спиной к стене, и просто молча смотрела на них, чувствуя, как внутри меня окончательно холодеет последнее недоверие к этому парню.
Илья продолжал размеренно вышагивать по залу, пока Аделина окончательно не успокоилась. Её маленькие пальчики расслабились, больше не сжимая воротник его рубашки, а дыхание стало ровным и тихим. Черкас остановился, аккуратно отстранил её от себя и, заглянув в сонные, но уже спокойные глаза, мягко улыбнулся:
- Ну что, боец, слёзы высохли? Иди к девчонкам, скоро ваш выход. И помни, о чём мы договорились.
Аделина согласно кивнула, в последний раз шмыгнув носом, и послушно спустилась на пол. Она быстро поправила свою идеально белую блузку, расправила юбочку и, обернувшись, помахала нам рукой, после чего убежала к Маше и остальным ребятам, которые уже выстраивались за кулисами.
Илья проводил её взглядом, и как только девочка скрылась за плотной тканью занавеса, его плечи как-то тяжело опустились. Он повернулся ко мне, запустил руку в свои тёмные волосы и шумно выдохнул, словно только что сбросил с себя огромный груз.
- Ну и денёк сука, - негромко пробормотал он, подходя ближе к стене, где стояла я. - Нашёл же себе проблему...
- Ладно тебе, Илья Евгеньевич, - я ухмыльнулась, легонько толкнув его локтем в бок. - Ты только что спас первое выступление будущей звезды хореографии. Из тебя вышел отличный... брат.
При этом слове Илья снова на секунду отвёл взгляд в сторону, а в уголках его губ промелькнула едва заметная, горьковатая усмешка. Он ничего не ответил, лишь достал из кармана телефон, проверил время и коротко кивнул в сторону зрительного зала:
- Пошли. Шоу вот-вот начнётся, а у нас забронированы VIP-места в первом ряду.
Мы вышли из закулисья и направились в зрительный зал, который уже до отказа заполнился родителями, учителями и другими школьниками. Шум здесь стоял невообразимый, но стоило нам с Ильёй пойти вдоль рядов, как некоторые старшеклассники начали оборачиваться и перешёптываться. Впрочем, нам обоим было абсолютно плевать на их взгляды.
Мы дошли до самого первого ряда и уселись на те самые два свободных стула, расположенных прямо по центру перед сценой, как раз напротив того места, где должна была стоять Аделина. Илья вальяжно откинулся на спинку, вытянув свои длинные ноги в проход и скрестив руки на груди, а я устроилась рядом, чувствуя, как внутри нарастает приятное, волнительное предвкушение.
Спустя полминуты свет в зале медленно погас, и лишь тяжёлые бархатные кулисы окрасились ярким светом прожекторов. Из колонок раздались торжественные фанфары, и на сцену вышла ведущая. Праздник начался. Позади нас зал замер в ожидании, а мы с Ильёй сидели в темноте первого ряда, готовые выполнять своё главное обещание.
Ведущая бодрым, торжественным голосом объявила первый номер, и зал взорвался дружными аплодисментами. На сцену под заливистую, весёлую музыку высыпали первоклашки из параллельного класса. Они забавно путались в движениях, кружились и махали руками, вызывая умиление у сидящих позади нас родителей. Я краем глаза поглядывала на Илью. Он сидел неподвижно, устремив скучающий взгляд на сцену, но по тому, как его пальцы мелко подрагивали в такт музыке, было видно, что он всё ещё мысленно находится там, за кулисами, рядом с нашей маленькой испуганной артисткой.
- Следующими будут наши, - тихо шепнула я ему, наклонившись ближе, чтобы перекричать шум аплодисментов, когда первый номер подошёл к концу.
- Знаю, - коротко отозвался Илья, даже не повернув головы, но его плечи заметно напряглись.
И вот, наконец, из динамиков полилась совершенно другая - более динамичная, ритмичная и современная музыка. Занавес снова качнулся, и на сцену ровной цепочкой выбежали ребята из первого «А». Мальчишки были в строгих накрахмаленных рубашках, а девчонки - в пышных юбках и ярких костюмах.
В самый центр сцены, прямо под перекрестие ярких лучей прожекторов, уверенным и грациозным шагом вышла Аделина. Моё сердце на мгновение пропустило удар: её причёска, которую так старательно выводил Илья, держалась идеально, а на лице не осталось ни следа от недавних слёз. Она выглядела как настоящая фарфоровая кукла - гордая, собранная и невероятно красивая.
Но стоило ей замереть в стартовой позиции, как я заметила, что её маленькие плечи едва заметно задрожали от подступающего волнения. Девочка растерянно опустила взгляд в темноту зрительного зала, судорожно пытаясь отыскать нас среди сотен чужих лиц. В этот момент Илья, не говоря ни слова, резко подался вперёд. Он опустил свои широкие локти на колени и зажёг экран своего телефона, подняв его чуть выше, чтобы привлечь её внимание, а затем просто тепло и уверенно улыбнулся.
Аделина поймала его взгляд. Буквально за долю секунды её испуганные глаза округлились, страх испарился, и на её кукольном личике расцвела та самая лучезарная, обезоруживающая улыбка, которую мы видели в классе. Она едва заметно кивнула нам и, как только музыкальный бит ударил по ушам, начала танцевать.
Это было потрясающе. Она не врала - она действительно вела за собой весь класс, двигаясь на удивление чётко, плавно и абсолютно попадая в каждый такт. Весь её страх перегорел в чистую, взрывную детскую энергию. Она кружилась, ловила лучи прожекторов и ни на секунду не сводила глаз с нашего первого ряда, где Илья сидел, буквально замерев, и преданно сопровождал взглядом каждое её движение.
Когда танец подошёл к кульминации, и ребята выстроились в финальную красивую фигуру, Аделина сделала изящный шаг вперёд и замерла в красивом поклоне, тяжело и радостно дыша.
Зал на секунду притих, а затем взорвался оглушительными овациями. Но Илья, как и обещал, отреагировал первым. Он резко поднялся со своего стула во весь свой внушительный рост и начал хлопать так громко, что его тяжёлые ладони перекрывали весь остальной шум зала. Я вскочила следом за ним, отбивая ладоши и весело крича:
- Браво! Умница, Аделина!
Малышка, стоя на сцене под прицелом сотен глаз, смотрела только на нас двоих. Она сияла от абсолютного, безграничного счастья, её глаза блестели от восторга, и она победно помахала нам рукой, прежде чем вместе с остальным классом скрыться за закрывающимися кулисами.
Илья медленно опустился обратно на стул, на его лице играла редкая, по-настоящему гордая и открытая улыбка. Он перевёл взгляд на меня, и в этой темноте актового зала, под шум чужих голосов, между нами наконец-то исчезло последнее напряжение этого безумного, сумасшедшего дня.
Мы продолжили сидеть в первом ряду, утопая в полумраке огромного, душного актового зала. Свет прожекторов то и дело менял свой оттенок, окрашивая сцену в неоновые тона, а из динамиков неслась бесконечная череда детских песен, стихотворений и сбивчивых сценок. Для родителей, заполнивших зал до отказа, каждое появление нового ребёнка на сцене было настоящим событием: они ахали, перешёптывались, усердно снимали происходящее на экраны своих смартфонов и то и дело утирали слезы умиления.
Я же сидела, буквально умирая от скуки. Первые минуты после триумфа первого «А» ещё держали меня в каком-то тонусе, но затем монотонность происходящего начала брать своё. Я подпёрла подбородок ладонью, лениво переводя взгляд с одного выступающего класса на другой. Мои мысли витали далеко за пределами этой школы, возвращаясь к утренним событиям, к недосыпу и к тому странному, хрупкому миру, который нам с Ильёй пришлось выстраивать вокруг себя за последние несколько часов.
Черкас рядом со мной чувствовал себя, кажется, ещё хуже. Вся его недавняя собранность и командирский запал испарились без следа. Он раскинулся в кресле ещё вальяжнее, вытянув свои длинные ноги в проход так далеко, что проходящим мимо учителям приходилось его аккуратно обходить. Его тяжёлая голова то и дело клонилась к груди, веки наливались свинцом, и он то засыпал на несколько секунд, то резко вздрагивал, открывал глаза и невидящим взором уставлялся на сцену, шумно и раздражённо выдыхая сквозь зубы. Его распахнутая рубашка помялась, а на бледном лице проступила крайняя степень пубертатной усталости от этой затянувшейся детской миссии.
Но, к нашему общему облегчению, это затянувшееся мучение наконец-то подошло к своему логическому завершению. Торжественные фанфары смолкли, музыка стихла, и на середину сцены вновь вышла ведущая в нарядном платье. С широкой, профессиональной улыбкой она объявила о закрытии праздничного мероприятия, тепло поздравила всех присутствующих с окончанием учебного года и мягким, звучным голосом попросила уважаемых родителей пройти за кулисы и к зонам ожидания, чтобы забрать своих прихорошенных детишек.
В зале поднялся оглушительный гул. Зрители начали дружно и громко хлопать, создавая плотную стену звука. Встав со своих мест вместе со всей этой колышущейся массой людей, мы с Ильёй не стали исключением. Мы поднялись во весь рост, лениво похлопали в ладони ради приличия, но не проронили ни слова. Между нами снова повисло то самое привычное, красноречивое молчание. Синхронно развернувшись спиной к пустеющей сцене, мы спокойным, размеренным шагом направились в тот самый дальний угол актового зала, где за тканевой ширмой нас уже ждали наши притихшие, взволнованные первоклашки.
Стоило нам только приблизиться к пёстрой толпе копошащихся детей, как Илья резко изменился в лице. Вся его сонливость исчезла в одно мгновение, уступив место какому-то стремительному, импульсивному порыву. Он буквально сорвался с места, обогнав меня на несколько шагов, и решительно подбежал к Аделине, которая как раз стояла в окружении подружек, оживленно обсуждая танец.
Не раздумывая ни секунды, Черкас налетел на неё, как ураган, подхватил её своими руками под мышки и с легкостью взметнул высоко вверх, к самому потолку актового зала. Малышка от такой неожиданности звонко, заливисто рассмеялась на весь угол. Её страх и напряжение окончательно растворились в этом чистом детском смехе. Она крепко, изо всех сил обвила его шею своими маленькими ручками, цепляясь за него, как за самого надёжного защитника.
Илья, удерживая её на весу и широко, искренне улыбаясь, начал наперебой хвалить её, совершенно не стесняясь окружающих:
- Ну ты даёшь, мелкая! Это что вообще такое было? У меня чуть челюсть на пол не выпала, пока я на твое выступление смотрел! Ты просто разорвала эту сцену, понимаешь? Самая лучшая там была, в самом центре, как и обещала!
Я подошла ближе, складывая руки на груди, и с мягкой, тёплой ухмылкой подтвердила его слова, глядя в сияющие глаза девочки:
- Да, Аделин, это правда. Ты была настоящей звездой. Мы с первого ряда видели, как весь класс на тебя ориентировался. Умница.
Девочка буквально светилась от гордости и счастья, не разжимая рук на шее Ильи. Но в этот момент к нашей обособленной компании уверенным шагом подошли двое взрослых. Как я сразу поняла по их поразительному внешнему сходству и встревоженным, но счастливым лицам, это были родители Аделины.
Они выглядели очень статно, ухоженно и интеллигентно. Мать Аделины была удивительно красивой, утончённой женщиной с такими же глубокими, тёмными глазами, как у дочери, и густыми каштановыми волосами, аккуратно уложенными в строгую причёску. На ней было надето идеально скроенное, элегантное чёрное пальто, которое подчеркивало её хрупкую фигуру, а на шее виднелся шелковый платок. Отец девочки - высокий, широкоплечий мужчина в дорогом сером пиджаке поверх белоснежной рубашки, с короткими темными волосами и легкой, благородной проседью на висках - держался очень уверенно и солидно. В его осанке чувствовалась строгая дисциплина, но взгляд, устремленный на дочь, был наводнен безграничной отцовской нежностью.
Заметив приближение родителей, Аделина тут же зашевелилась. Она так же быстро и ловко сползла с рук Ильи, коснулась туфельками пола и с радостным писком подбежала к матери, с разбегу обнимая её за колени. Женщина в чёрном пальто мгновенно, без колебаний опустилась на корточки прямо на гладкий пол актового зала, не заботясь о чистоте одежды, и так же крепко, с глухим, счастливым выдохом обняла свою дочь, прижимая её к себе и целуя в макушку. Она что-то тихо и ласково шептала ей на ухо, поглаживая по спине, пока отец семейства делал шаг вперед, к нам.
Мужчина остановился перед Ильёй. Он окинул взглядом высокого, семиклассника в распахнутой рубашке, который только что нянчил его дочь, и на его лице появилась искренняя, теплая улыбка. Глава семейства протянул руку для крепкого мужского рукопожатия и, добродушно усмехнувшись, обратился к Илье:
- Я вижу, вы очень поладили с нашей Аделиной. Она у нас девочка с характером, далеко не к каждому пойдёт, а тут я смотрю - настоящий союз.
Илья, услышав эти слова, на секунду смутился - это было так непривычно для его вечно дерзкого образа. Он ответил на рукопожатие, а затем чуть улыбнулся своей привычной, немного ленивой улыбкой и глубоко засунул руки в карманы потертых джинсов.
- Да ладно вам... Она хорошая девочка. Послушная, если подход найти, - спокойно, с долей подростковой напускной небрежности ответил Черкас, переводя взгляд с мужчины на стоящих чуть поодаль мать и дочь.
Я повернулась к Илье и внимательно посмотрела на его профиль. В эту самую секунду, когда он наблюдал за тем, как женщина в чёрном пальто бережно поправляет кудряшки Аделины, целует её в раскрасневшиеся щечки и что-то ласково приговаривает, в его глазах мелькнуло что-то совершенно иное. Это не была злость или привычное безразличие. В глубине его потемневших зрачков застыла какая-то глухая, беспросветная грусть, смешанная с едва уловимой, горькой завистью.
Мне не нужно было ничего объяснять. Я слишком хорошо знала его, чтобы в этот момент безошибочно понять, о чём именно он подумал. Он думал о своей собственной маме. О той теплоте, которой он, возможно, был лишён, о тех объятиях, которых ему так не хватало за фасадом его вечной брутальности и напускного безразличия. Этот контраст между счастливой семьёй перед нами и его внутренним одиночеством на секунду сделал его уязвимым, маленьким мальчиком, несмотря на весь его внушительный рост и силу.
И вот, наконец, женщина в идеально чёрном пальто плавно поднялась с корточек, продолжая крепко держать Аделину за крошечную ладошку. Она повернулась сначала ко мне, затем к Илье, и её мягкое, красивое лицо озарилось глубокой, искренней благодарностью.
- Ребята, спасибо вам огромное, - тихо, но очень душевно произнесла она, глядя нам обоим по очереди в глаза. - Нам Александра Сергеевна звонила, очень переживала, что оставила класс. Спасибо, что подменили её, проследили за их первым «А» и особенно - за нашей трусишкой. Мы очень ценим это.
Я мягко, вежливо улыбнулась женщине, стараясь сгладить повисшую на секунду внутреннюю тяжесть Ильи.
- Да ну что вы, без проблем, - спокойно ответила я, качнув головой. - Нам самим было в радость. И ещё раз повторю: Аделина сегодня была лучше всех. Абсолютно не за что было переживать.
Услышав мои слова, маленькая Аделина смущённо, как-то по-особенному робко посмотрела на Илью снизу вверх. В её взгляде было столько детской преданности, обожания и невинной благодарности к этому большому парню, который спас её от паники перед выходом на сцену.
Заметив этот чистый, выжидающий взгляд, Илья словно очнулся от своих мрачных мыслей. Он резко, плавно опустился на корточки прямо перед ней, сокращая расстояние. Черкас протянул свои большие руки, аккуратно взял её крошечные ладошки в свои и слегка, но крепко сжал их, делясь своим теплом.
- Ну что, красавица, - ухмыльнувшись своей фирменной, дерзкой, но невероятно тёплой ухмылкой, негромко произнёс он, заглядывая в её лицо. - На сегодня твои мучения окончены. Увидимся в понедельник в школе. Смотри мне там, не хулигань и отрезки больше криво не черти, поняла?
Аделина, слушая его, расплылась в такой широкой и сияющей улыбке, что её темные глаза превратились в два блестящих полумесяца. Она согласно закивала головой, не сводя с него восхищенного взгляда.
После этого Илья плавно поднялся во весь рост, снова пряча руки в карманы и возвращая себе привычный, независимый вид. Аделина перехватила мамину ручку, крепко за неё ухватившись, и они вместе с отцом медленно пошли в сторону высокой тканевой ширмы, чтобы переодеться из сценического костюма в обычную одежду и забрать вещи. Напоследок малышка обернулась и весело, размашисто помахала нам своей маленькой ручкой.
Илья, замерший у стены, поднял руку и коротко, лениво махнул ей в ответ, провожая её взглядом до тех пор, пока каштановые кудри девочки не скрылись за плотной тканью.
Как только они ушли, атмосфера вокруг нас окончательно изменилась. Шум актового зала продолжал давить на уши, родители суетились, учителя перекрикивали друг друга, но для нас двоих эта миссия была официально завершена. Илья повернул ко мне голову, его взгляд снова стал привычным - чуть усталым, спокойным и непроницаемым.
- Пошли отсюда, Лис, - тихо, хрипло бросил он, кивнув в сторону массивных двойных дверей. - С меня на сегодня хватит педагогики.
Я лишь молча кивнула в ответ. Мы развернулись плечом к плечу и неторопливым, уверенным шагом двинулись сквозь толпу к выходу из актового зала, оставляя этот долгий, суматошный и странный школьный праздник позади.
Едва массивные двойные двери актового зала с глухим стуком захлопнулись за нашими спинами, отрезая нас от душного, кишащего людьми пространства, как нас тут же, словно обухом по голове, окинул резкий, спасительный холодный воздух школьного коридора. В этой части здания окна, выходящие на теневую сторону двора, были распахнуты настежь, и застоявшийся сквозняк приятно прошёлся по разгорячённой коже.
Я остановилась посреди полутемного холла, закинула голову назад и шумно, на одном дыхании выдохнула скопившийся в лёгких липкий воздух, картинно закатив глаза от нахлынувшего облегчения.
- Сука... - глухо, с каким-то утробным рыком проматерился Илья, останавливаясь рядом со мной. Он резко дёрнул плечами, будто пытался сбросить с себя невидимые оковы. - Я думал, я там сдохну, блять, прямо на этом стуле. Ну что за уёбы, а? Хотя бы один паршивый кондиционер поставили в зале, там же дышать нечем, как в бане.
Не стесняясь пустеющего коридора, Черкас раздражённым, резким движением рванул пуговицы своей рубашки. Ткань с треском разошлась, и он полностью снял её с себя, оставаясь в одной обтягивающей чёрной майке, которая контрастно подчеркивала его широкие, плечи и рельефные руки. Помятую рубашку он небрежно закинул себе на шею, словно шарф, и шумно потянул носом прохладный воздух.
Я не удержалась и звонко, искренне рассмеялась, глядя на этот его перформанс. В этом был весь Илья - бунтарь, которому плевать на любые школьные рамки, как только официальная часть остаётся позади.
- Черкас, ты в своём репертуаре, - отсмеявшись, ухмыльнулась я, качая головой. - Тебя за такой внешний вид Ольга Борисовна прямо на выходе из школы расстреляет.
- Пусть попробует, - огрызнулся он, хотя в его голосе уже проскакивали весёлые, усталые нотки. - Я свой долг родине на сегодня отдал. Имею право на вентиляцию.
Но стоило нам сделать буквально десяток шагов по направлению к центральной лестнице, как из-за поворота, со стороны учительской, стремительным шагом вышла наша классная руководительница. Увидев нас - полураздетого, взъерошенного Илью с рубашкой на шее и меня, еле переставляющую ноги, - она на секунду замерла, а затем буквально подбежала к нам, взволнованно всматриваясь в наши в край утомлённые, бледные лица.
Школа вокруг нас к этому моменту уже была почти пуста. Гул уроков давно стих, и в длинных коридорах стояла та особенная, гулкая тишина, которая бывает только после окончания всех смен. Лишь где-то на первом этаже, в крыле начальных классов, раздавались далёкие крики пары-тройки детей, оставшихся на продлёнку, да из открытых дверей спортзала доносился мерный, гулкий стук мяча - там местная сборная старшеклассников вяло гоняла в баскетбол.
- Ну что вы, ребята? Господи, живые? - классная остановилась прямо перед нами, всплеснув руками. Её взгляд метался с моей помятой блузки на обнажённые плечи Ильи, но ругать его за дресс-код она даже не думала - на её лице читалось только искреннее сочувствие и материнская забота. - Как вы после такого дня? Александра Сергеевна мне уже из больницы оборвала весь телефон, места себе не находила, бедняжка. Как там первый «А»? Всё прошло нормально?
Я криво, вымученно ухмыльнулась и, прислонившись плечом к прохладной стене, честно призналась:
- Я сейчас помру, Наталья Фёдоровна. Просто прямо здесь лягу на линолеум и засну до понедельника.
Чтобы хоть как-то облегчить своё состояние, я ухватилась пальцами за воротник своей блузки и начала ожесточённо дёргать ткань туда-сюда, искусственно проветривая одежду и пытаясь доставить себе хоть каплю свежего воздуха. Моя блузка неприятно липла к телу, и в этот момент внутри меня боролись два желания.
- Я бы на самом деле сейчас с превеликим удовольствием сняла её к чёртовой матери, прямо как Илья, - со вздохом добавила я, кивнув на полу голого Черкаса. - Жарынь невыносимая. Но мне, к сожалению, статус не позволяет, нельзя... Приходится держать лицо до последнего.
Наталья Фёдоровна понимающе и очень тепло улыбнулась, качая головой.
- Ох, Лисонька, верю, прекрасно тебя понимаю. В актовом зале всегда дышать нечем, когда столько людей собирается, - она перевела взгляд на Илью, который стоял, привалившись к косяку, и лениво обмахивался краем снятой рубашки. - Илюша, ну а ты как? Александра Сергеевна особенно за тебя переживала. Говорила, мальчишки в классе сложные, шустрые... Справился? Не разнесли кабинет?
Илья хмыкнул, и в его глазах снова вспыхнула та самая привычная, снисходительная уверенность:
- Кто? Эти карапузы? Да ладно вам, Наталья Фёдоровна. Построились как миленькие, по стойке смирно у меня стояли. Я им быстро объяснил, что такое дисциплина. Аделина вон вообще... - он на секунду запнулся, и его голос стал чуть мягче, - станцевала идеально. В общем, все живы, документы Лиса заполнила, класс сдан родителям в целости и сохранности.
- Золотые вы мои, - искренне выдохнула классная руководительница, и на её глазах даже навернулись лёгкие слёзы облегчения. Она подошла ближе и ласково погладила меня по плечу, а Илью легонько хлопнула по предплечью.
- Вы даже не представляете, какое большое дело сегодня сделали. Выручили всю школу. Директор лично просил передать вам обоим огромную благодарность. Мы с Ольгой Борисовной обязательно учтём это, когда будем выставлять оценки за практику и писать характеристики. Вы проявили себя как настоящие, взрослые, ответственные люди.
- Да ладно, характеристики - это хорошо, - лениво отозвался Илья, переводя взгляд на окно. - Главное, чтобы нас больше на такие амбразуры не бросали. С меня педагогического опыта на ближайшие лет пять вперёд хватит.
- Обещаю, больше никаких первых классов до самого выпуска! - рассмеялась Наталья Фёдоровна. Она ещё раз внимательно осмотрела нас, понимая, что мы действительно истощены до предела. - Так, заложники учебного процесса, марш в раздевалку, забирайте вещи и бегом домой. Отдыхать, спать и никаких уроков на сегодня. Вы заслужили самый полноценный отдых.
- Золотые слова, - подмигнула я ей, наконец-то отпуская замученный воротник блузки. - Спасибо, Наталья Фёдоровна. Мы тогда пойдём?
- Идите, идите, - она замахала на нас руками, провожая тёплым взглядом. - В понедельник жду вас со свежими силами. Илья, рубашку накинь хоть на крыльце, не позорь мои седины перед завучем!
- Постараюсь, - буркнул Черкас, но мы уже развернулись и медленным, вальяжным шагом направились вниз по лестнице.
Напряжение этого безумного, душного и бесконечно долгого дня окончательно спадало, оставляя после себя лишь приятную, тягучую усталость и чёткое понимание того, что мы со всем справились. Школа оставалась позади, а впереди нас ждал прохладный вечер и долгожданная свобода.
Спускаясь по гулкой бетонной лестнице, мы словно сбрасывали с себя остатки этого бесконечного, душного школьного дня. Шаги Ильи, обутого в тяжелые кроссовки, разносились по пустому пролету глухим эхом. Он так и шел, закинув помятую белую рубашку на шею, совершенно не заботясь о том, что из-за любого угла может вынырнуть директор или строгая Ольга Борисовна. Его широкая спина в черной майке слегка вздрагивала в такт шагам, а лицо казалось еще темнее в полумраке лестничной клетки.
Я шла чуть позади, лениво пересчитывая ступеньки носками каблуков. Моя блузка, хоть я и пыталась ее проветрить во время разговора с Натальей Федоровной, все еще неприятно липла к спине. Мысли были абсолютно ленивыми, тягучими, как расплавленный асфальт за окном.
- Слышь, Лис, - не оборачиваясь, хрипло подал голос Илья, когда мы миновали площадку второго этажа. - У тебя парить есть? А то у меня последние нервы на этих косичках закончились. Если сейчас не затянусь, точно обратно в первый класс пойду - крушить там всё.
Я усмехнулась, качнув головой, и на ходу полезла в небольшую сумочку, висевшую на плече. Пальцы быстро нащупали знакомый подик.
- Есть, Черкас, успокойся. Дойдем до крыльца - выдам тебе твою дозу никотина. Только рубашку свою несчастную надень, а то нас техничка тетя Люба шваброй перетянет прямо у входной двери за нарушение приличий.
- Тетя Люба - женщина понимающая, - Илья наконец-то обернулся и криво ухмыльнулся, притормозив на последней ступеньке. - Она сама, небось, мечтает этот дурдом спалить к чертям собачьим после каждой большой перемены.
Мы вышли в вестибюль первого этажа. Здесь было непривычно тихо и просторно. Огромные окна заливали кафельный пол ярким, уже заходящим солнцем, в лучах которого медленно кружились редкие пылинки. Возле поста охраны сидел замученный дежурный, лениво листая что-то в телефоне, а из открытых дверей раздевалки тянуло привычным запахом старой обуви, мела и хлорки. Наша школьная жизнь, которая еще час назад казалась эпицентром вселенского хаоса, сейчас лениво доживала этот вечер.
Мы зашли в пустую раздевалку своего класса. Илья небрежно скинул рубашку со своего плеча прямо на лавку, подошел к вешалке и сорвал оттуда свою тяжелую кожаную куртку, несмотря на жару. Я подошла к своему отсеку, сняла свою шубу вешая себе на руку и, не выдержав, все-таки расстегнула верхние две пуговицы блузки, подставляя шею остаткам сквозняка.
- Ну что, Илья Евгеньевич, - протянула я, закидывая рюкзак на одно плечо и поворачиваясь к нему. - Каковы ваши финальные впечатления от роли старшего брата и по совместительству главного стилиста начальной школы? Пойдешь в пединститут после одиннадцатого?
Илья, который как раз натягивал куртку прямо на майку, замер и посмотрел на меня тяжелым, но уже абсолютно не злым взглядом. В его глазах снова на секунду промелькнуло то самое странное, глубокое выражение, которое я заметила, когда он смотрел на родителей Аделины. Он молча застегнул замок до половины, подошел ближе и остановился в полушаге от меня, возвышаясь огромной темной скалой.
- Если ты еще хоть раз, Лиса, назовешь меня Ильей Евгеньевичем, я тебя прямо здесь в раздевалке запру и уйду, - тихо, с ленивой угрозой в голосе произнес он, но в уголках его губ заиграла едва заметная ухмылка. - А насчет пед-института... Я скорее в армию добровольно сдамся, чем еще раз соглашусь распутывать чужие сопли и заплетать эти гребаные банты. Хотя...
Он замолчал, отвернувшись к выходу и подхватывая свой полупустой рюкзак за одну лямку.
- Хотя мелкая прикольная оказалась, - негромко добавил он, уже шагая к дверям. - Характер у нее есть. Не то что у остальных амёб из её класса.
- Она просто сразу поняла, под чью защиту нужно вставать, - улыбнулась я, следуя за ним. - У детей на таких громил, как ты, особый нюх. Они видят, что за этой твоей рожей скрывается добрый плюшевый мишка.
Черкас остановился у самого выхода из раздевалки, резко обернулся и схватил меня за край воротника блузки, слегка потянув на себя. Мое сердце на секунду пропустило удар от такой неожиданной тупости. Его лицо оказалось совсем рядом, я чувствовала легкий запах его одеколона, перемешанный с ароматом того самого лака для волос, которым он брызгал девчонок.
- Повтори, чё ты там сказала? - занизив голос до опасного шепота, спросил он, в упор глядя в мои глаза. - Плюшевый мишка? Лис, ты страх вообще потеряла за сегодняшний день, пока бумажки свои заполняла?
Я не ответила, лишь дерзко и уверенно посмотрела ему прямо в зрачки, удерживая эту паузу. На моем лице играла легкая, торжествующая улыбка. Я знала, что он ничего мне не сделает. Сегодняшний день сломал между нами какую-то невидимую стену, и та грубость, которой он обычно отгораживался от всего класса, со мной больше не работала.
Илья подержал меня так еще пару секунд, внимательно изучая мое лицо, а затем с тихим, хриплым смешком отпустил воротник, аккуратно расправив ткань своими крупными пальцами.
- Ладно, пошли, защитница прав первоклассников. Выдавай свои парилки, пока я добрый.
Мы вышли из здания школы через массивные стеклянные двери. На улице нас встретил потрясающий, теплый день. Солнце уже опустилось за крыши соседних пятиэтажек, окрашивая небо в невероятные розово-пурпурные тона. Школьный двор был абсолютно пуст, лишь ветер лениво гонял по асфальту какую-то старую обертку от конфеты.
Мы спустились по широким ступеням крыльца и отошли к раскидистым тополям, скрывающим нас от окон учительской. Я достала подик, протянула Илье, а затем стала ждать когда он вернёт мне его. Он жадно затянулся, выпуская густой сизый дым в прохладный воздух, и прислонился спиной к шершавому стволу дерева, прикрыв глаза от долгожданного удовольствия.
После он передал его мне в руки, я запарила вслед за ним, чувствуя, как с каждой секундой уходит то дикое напряжение, которое копилось во мне с самого утра. Мы стояли в тени деревьев, в тишине пустеющего школьного двора, и этот дым казался нам обоим лучшей наградой за весь пережитый хауор. Впереди были выходные, свобода и целая жизнь, в которой мы, кажется, стали друг другу чуточку ближе.
Воспользовавшись моментом, пока Илья расслабился под воздействием никотина, а гнетущая школьная суета окончательно отступила на задний план, я решила озвучить то, что весь день тяжёлым камнем лежало у меня на душе. Внутри всё сжималось от предчувствия сложного разговора, но неведение пугало меня гораздо сильнее. Мне нужно было во что бы то ни стало узнать, помнит ли он, что устроил вчера. Помнит ли он, как озверел, как жестоко, до полусмерти избил Егора и буквально довёл его до больничной койки? И, самое главное, помнит ли он тот леденящий душу ужас, который показал мне в полуразрушенном, заброшенном цехе?
- Илья, - тихо позвала я его, нарушая затянувшуюся тишину пустеющего школьного двора.
Попутно я протянула ему подик, передавая устройство прямо в его ладонь. Черкас медленно повернулся ко мне, лениво перехватив девайс пальцами. Он высоко поднял одну бровь, безмолвно спрашивая, к чему этот внезапный порыв откровения.
Я сделала глубокий вдох, собирая в кулак всю свою смелость, и, в упор посмотрев в его потемневшие зрачки, решительно спросила:
- Ты помнишь, что было вчера?
Я стояла к нему почти вплотную, улавливая исходящее от его тела тепло, и неотрывно смотрела прямо в его глаза, пытаясь разглядеть в них хотя бы искру понимания.
Услышав мой вопрос, Илья резко изменился в лице. Он тут же отвернулся от меня, словно пряча свой взгляд, и уставился куда-то вдаль, вглубь пустынной улицы. Он поднёс подик к губам, сделал долгую, глубокую затяжку и шумно запарил, выпуская изо рта плотное, густое облако ароматного белого дыма, которое тут же унёс лёгкий ветерок.
- Я помню, что ты приходила вчера в гараж, - глухо, с заметным раздражением в голосе процедил он, продолжая смотреть в сторону. - Устроила мне там дикий скандал на ровном месте, вьёбала мне со всей дури по лицу... И Лану я видел рядом с тобой. Она стояла там же.
При звуке имени «Лана» по моему телу пробежал ощутимый мороз. Я мгновенно напряглась всем телом, выпрямилась и в недоумении подняла одну бровь. В моей голове с бешеной скоростью начали прокручиваться вчерашние кадры, и я отчётливо, со стопроцентной уверенностью вспоминала: Ланы вчера вообще не было рядом со мной! Её физически не могло там быть, ведь после всех последних событий она сидит дома, запершись на все замки, и банально боится даже нос на улицу высунуть.
- Илья, ты поехал, что ли? - вырвалось у меня, и мой голос задрожал от подступающей тревоги. - Ты что несёшь? Я вчера приходила к вам в гараж абсолютно одна. Ты там на диване сидел в обнимку с Ритой, невменяемый совершенно. Потом я тебя кое-как вывела из этого гаража на улицу и ударила тебя по лицу, чтобы ты хоть немного в себя пришёл. Но Ланы рядом со мной не было! Её вообще там близко не стояло!
Я замолчала, тяжело дыша и пристально, неотрывно следя за его малейшей реакцией. Мне хотелось увидеть на его лице осознание, но Илья лишь равнодушно пожал плечами, даже не повернувшись в мою сторону.
- Да это ты, походу, поехала, Лис, - лениво и как-то безразлично бросил он, снова затягиваясь. - Вчера я точно видел со мной и тобой Лану. Она стояла прямо за твоей спиной, когда ты меня стояла и отсчитывала как маленького мальчика. У меня с глазами всё в порядке, я её чётко помню.
Услышав этот бред, произнесённый абсолютно серьёзным тоном, я широко раскрыла глаза от подступившего ужаса. Внутри меня всё похолодело. Догадка, которая и раньше промелькивала в моих мыслях, сейчас обрела чёткие, пугающие контуры. Он сидит на чём-то очень тяжёлом. Наркота. Какая-то сильная дрянь, которая мало того что напрочь стирает память о реальных событиях, так ещё и вызывает у него жуткие, реалистичные галлюцинации. Он искренне верит в то, чего не было, и напрочь забыл то, что творил на самом деле.
В порыве злости и бессилия я резко рванулась вперёд и буквально выхватила из его рук подик. Прижав девайс к губам, я сама судорожно и глубоко затянулась, позволяя дыму обжечь горло, а затем медленно выдохнула его, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Дым застелил пространство между нами, и сквозь эту белесую пелену я решила задать главный, самый страшный вопрос. Мне нужно было понять, стёрлось ли из его больной головы то, что произошло после гаража.
- А ты помнишь... ты помнишь, что ты вчера со мной сделал? - спросила я, заглядывая в самую глубину его глаз, пытаясь пробить эту стену химического тумана.
Услышав этот вопрос, Илья замер. Он медленно, словно нехотя, перевёл свой тяжёлый взгляд на меня. Его брови сошлись на переносице, и он вопросительно, с неподдельным замешательством посмотрел на меня. По его лицу было видно: он действительно, абсолютно искренне не понимает, о чём я говорю.
- Ты сейчас серьёзно ничего не помнишь? - с нарастающим отвращением и горечью спросила я, отступая на шаг. - Вообще ничего?
- А что я вчера с тобой сделал, Лис? - в его голосе прорезались резкие, раздражённые нотки, а в глазах вспыхнуло искреннее недоумение. Он зло хмыкнул и повёл плечом. - Я чё, на ебанутого похож, по-твоему? Я тебе ничего не делал.
Я горько, разочарованно ухмыльнулась. Мои худшие опасения подтвердились - он пустой. Он вычеркнул весь тот кошмар из своей памяти.
- Ах, не делал? На ебанутого не похож? - процедила я сквозь зубы.
Решительным жестом я протянула ему свою правую руку. Перехватив край рукава своей школьной блузки, я с силой оттянула тонкую ткань вверх, оголяя нежную кожу запястья. Прямо там, на бледной коже, чёткими, уродливыми отметинами проступали багрово-красные следы его рук и массивных пальцев. Кожа вокруг них припухла, наглядно показывая, с какой бешеной, нечеловеческой силой он сжимал меня вчера, когда я пыталась вырваться.
- Вот. Вот это ты сделал, - жёстко бросила я, тыча этим запястьем ему почти в самое лицо.
Илья присмотрелся. Он снова поднял одну бровь, но на этот раз на его лице отразилось не притворство, а глубокое, неподдельное удивление и шок. Он уставился на багровые синяки на моей руке, словно не верил собственным глазам. Его кадык дернулся.
- Это... это не я, - тихо, как-то растерянно произнёс он, и его голос на секунду потерял всю свою привычную уверенность. Он покачал головой, переводя взгляд на моё лицо. - Лис, ты гонишь. Я бы тебя не тронул. Ты же знаешь. Я бы никогда на тебя руку не поднял особенно после 5 класса. Это не мог быть я.
Я снова ухмыльнулась - на этот раз со злой, опустошающей иронией. Медленным движением я опустила рукав блузки обратно, бережно закрывая покрасневшее запястье от его взгляда. Мне стало до боли, до тошноты всё ясно.
Он действительно ничего не помнит. Из его памяти напрочь вылетело то, как он притащил меня к тому проклятому, полуразрушенному заброшенному цеху. Он не помнит парня, которого он мне там показал с какой-то безумной, извращённой гордостью. И он абсолютно, напрочь забыл то, как хладнокровно и жёстко усыпил меня прямо перед входом в этот цех, когда я вообще была в полубессознательном состоянии.
Внутри меня в этот момент что-то окончательно надломилось. Передо мной стоял парень, который сегодня с невероятной нежностью заплетал косички маленьким девочкам и бережно качал на руках заплаканную Аделину, а вчера - этот же самый человек превращался в неуправляемого, опасного монстра, ломающего чужие жизни и не помнящего собственных зверств. И самое страшное было в том, что этот монстр мог вернуться в любую секунду, как только действие очередной дозы подойдёт к концу.
Илья молча протянул руку и вложил подик обратно в мою ладонь. Его пальцы на секунду коснулись моих, и они были на удивление холодными, несмотря на удушливую жару, от которой мы оба только что спасались. Лицо его окончательно закаменело, превратившись в ту самую непроницаемую, глухую маску, за которой он привык прятать весь свой внутренний хаос и демонов, пожирающих его изнутри.
- Мне пора, - отрывисто, глухо бросил он, даже не глядя мне в глаза.
Одним резким движением он поправил лямку рюкзака на плече, поглубже зарылся подбородком в воротник кожаной куртки и двинулся вперед. Проходя мимо, он как-то нарочито, чуть ощутимо пихнул меня своим плечом - то ли выражая свое глухое раздражение от неудобного разговора, то ли просто по привычке обозначая свои личные границы, через которые он никого не хотел пускать.
Он пошел вперед по пустынной, залитой закатным солнцем школьной аллее, оставляя меня стоять в глубокой тени раскидистых тополей совершенно одну. Его высокая, фигура в черной кожанке стремительно удалялась, а я осталась наедине со своими раздумьями, которые роились в голове, словно потревоженный улей. Мысли путались, сменяя друг друга с бешеной скоростью: перед глазами то всплывал образ нежного Ильи, бережно качающего на руках маленькую Аделину, то проступало искаженное яростью лицо того же самого парня, ломающего кости Егору и силой тащащего меня к проклятому заброшенному цеху.
Как в одном человеке могли уживаться эти две абсолютно полярные личности? И что мне делать теперь, зная, что его мозг медленно, но верно разрушает какая-то сильная химическая дрянь?
Я судорожно выдохнула, опустила взгляд на зажатый в руке подик и быстрым движением сунула его глубоко в свою небольшую сумку, застегнув молнию до упора. В этот же миг в сознании, словно вспышка, промелькнуло воспоминание о планах на этот вечер. Время неумолимо бежало вперед, а мне ведь еще нужно было срочно идти домой, где меня ждала Лана, а сразу после этого - наведаться в больницу к Егору, чтобы узнать, в каком он состоянии после вчерашней бойни.
Тряхнув головой, чтобы сбросить оцепенение, я быстрым шагом направилась в ту самую сторону, куда только что ушел Илья. Мне хотелось бросить ему вслед хотя бы еще одно слово, посмотреть, куда он направляется, но когда я буквально через полминуты оказалась на том самом месте, где он только что стоял, аллея была абсолютно пуста. Вокруг простирался лишь голый асфальт, окаймленный старыми деревьями, и ни единого намека на его массивный силуэт. Он словно растворился в воздухе, исчез, как утренний туман.
- Привидение ебаное... - зло, сквозь зубы пробубнила я себе под нос, чувствуя, как по спине пробежали нервные мурашки.
Я развернулась, быстрым шагом перешла пустую проезжую часть и пошла по направлению к дому. На ходу я крепче сжала в руках свое легкое пальто, которое несла на сгибе локтя, и подставила лицо долгожданному, прохладному вечернему воздуху. Он мягко, спасительно обдувал мою разгоряченную кожу, забирался под расстегнутый воротник блузки и приносил то самое невероятное, чистое облегчение, которого мне не хватало весь этот душный, бесконечный день. Школьный хаос медленно оставался позади, растворяясь в тихих улочках частного сектора.
Уже в скором времени я подошла к своему родному дому. Знакомый высокий забор, родные очертания крыши. Потянув на себя тяжелую металлическую ручку, я открыла калитку, аккуратно прошла внутрь нашего двора и тихонько, без лишнего шума закрыла ее за собой. Пройдя по ровной, чистой плитке, выложенной вплоть до самого крыльца, я поднялась на пару ступеней, схватилась за прохладную дверную ручку дома и уверенным движением открыла ее, проходя внутрь.
Стоило мне переступить порог и оказаться в прихожей, как меня с порога встретила гулкая, абсолютная тишина. Точно такая же, как и всегда в это время. В глубине просторных комнат не слышалось ни единого звука, ни шагов, ни голосов.
«Значит, родители еще не приехали, - мгновенно сообразила я, мысленно переводя дух. - Ну и прекрасно. Меньше лишних вопросов о моем замученном виде и синяках на запястьях».
Я быстро скинула с рук свою верхнюю одежду, повесила ее на вешалку, аккуратно поставила сумку на привычное место на комоде и одновременно с этим принялась стаскивать с ног свои тяжелые, чертовски неудобные каблуки. Мои бедные, уставшие за день ступни наконец-то коснулись прохладного пола, и я едва не застонала от нахлынувшего чувства абсолютной, безграничной свободы. Какое же это было блаженство - избавиться от этой официальной школьной обуви.
Закончив наконец возиться с замками на каблуках и приведя обувь в порядок, я выпрямилась и легкой, бесшумной походкой прошла вглубь дома, направляясь прямиком в свою комнату. Я толкнула дверь, шагнула внутрь и сразу же, в первую секунду наткнулась взглядом на Лану.
Она стояла в самом центре комнаты, прямо возле большого ростового зеркала. Лана была одета в простую домашнюю одежду, ее плечи были расслаблены, а в руках она держала массажную расческу, мерно и плавно расчесывая свои длинные, густые волосы, которые послушными волнами ложились ей на спину. Вся ее фигура в этот момент излучала такое домашнее, хрупкое спокойствие, которое так резко контрастировало со всем тем ужасом, что творился за стенами этого дома.
Увидев ее живой, здоровой и такой безмятежной, я почувствовала, как остатки дневного напряжения окончательно покидают мое тело. Искренняя, теплая радость затопила грудь. По лицу сама собой расплылась мягкая, добрая улыбка.
- Привет, - тихо, с легкой улыбкой произнесла я, привлекая к себе внимание и делая шаг навстречу.
Лана от неожиданности вздрогнула, прекратила расчесывать волосы и быстро обернулась на мой голос. Она внимательно, с ног до головы осмотрела меня своим теплым, понимающим взглядом, подмечая и мою помятую блузку, и усталые глаза, и тут же лучезарно, искренне улыбнулась мне в ответ.
Бросив расческу на туалетный столик, она стремительно сделала несколько шагов навстречу и крепко, всем телом обняла меня, утыкаясь носом в мое плечо. Я обхватила ее руками в ответ, увязая в этом родном, спасительном тепле и понимая, что ради таких моментов домашнего уюта стоит терпеть любые, даже самые сумасшедшие школьные дни.
Я первая мягко отстранилась от неё, чувствуя, как внутри снова начинает закипать та самая тяжёлая, удушливая тревога, которую я так долго пыталась заглушить. Лана заглянула мне в глаза, уловив перемену в моём настроении - улыбка медленно сошла с её лица, уступая место настороженности.
- Нам нужно поговорить. Серьёзно, - тихо, но твёрдо сказала я, глядя на неё в упор.
Лана без лишних вопросов отстранилась и понимающе кивнула. Напряжение, витавшее в воздухе, стало почти осязаемым. Мы синхронно повернулись и присели на край моей кровати. Я устроилась прямо напротив неё, поджав под себя одну ногу, и несколько секунд просто молчала, собираясь с духом. Мне нужно было вывалить на неё всё то безумие, что произошло за последние сутки, и эта ноша уже буквально давила мне на плечи.
Сделав глубокий, рваный вдох, я начала рассказывать. Всё-всё, до самых мельчайших, пугающих подробностей. Я выложила ей, как вчерашний день превратился в сущий ад, как озверевший Черкас на моих глазах жестоко, с какой-то нечеловеческой яростью избил Егора. Я описывала, как Егор лежал на земле, почти не дыша, как выли сирены приехавшей скорой помощи, на которой его в критическом состоянии увлекли в реанимацию. Рассказала и про саму больницу, куда мчалась наперерез собственному страху, и про то, что врачи диагностировали у Егора тяжелейшую закрытую травму головы.
Голос мой то и дело срывался, когда я пересказывала ей то, что сам Егор успел шепнуть мне краткую, леденящую кровь историю о детстве Черкаса, о тех корнях жестокости, которые проросли в его больной голове.
Лана сидела абсолютно молча. Она не перебивала, не задавала вопросов, но с каждым моим новым словом её тело едва заметно вздрагивало, будто её раз за разом било сильным разрядом тока. Её пальцы судорожно впились в ткань домашней кофты, а лицо медленно бледнело.
Но это было только начало. Выдержав короткую паузу, я перешла к самой страшной части этой исповеди. Я рассказала ей, что произошло после того, как я вышла из больничных дверей поздней ночью. Рассказала, где я провела вторую половину ночи, а уж тем более - с кем именно. А особенно, кого мы встретили возле моего дома когда он ввёл меня домой. Лана подалась вперёд, ловя каждое моё дыхание, когда я заговорила про заброшенный, полуразрушенный цех на окраине и про труп, который мне там показали.
- Понимаешь, Лана... Это был парень. Тот самый, который вчера крутился возле нас, подслушал наш секретный разговор с Егором и пошёл, доложил обо всём Илье, - шептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнотный ком от этих воспоминаний. - Он показал мне его мёртвое тело. И когда я попыталась закричать, забиться в истерике, он просто навалился сзади, намертво зажал мне рот своей ладонью и заставлял меня смотреть. Смотреть на то, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути.
Чтобы мои слова не казались ей безумным бредом или галлюцинацией, я решительным движением отодвинула рукав своей школьной блузки и выставила руку вперёд. На бледной коже запястья отчётливо, багрово-красными полумесяцами проступали глубокие отпечатки его пальцев.
- Вот, смотри, - я ткнула рукой прямо ей в лицо. - Это следы его рук. Он сжимал мои запястья с такой силой, чтобы я не смела дёргаться, когда он удерживал меня в том цехе. Чтобы я подчинилась.
Слыша всё это и видя неопровержимые доказательства на моем теле, Лана сидела, замерев на месте, будто её полностью парализовало. Она смотрела на мою руку широко раскрытыми, полными ужаса глазами и не могла вымолвить ни единого слова, лишь её губы беззвучно подрагивали.
Я подалась ещё ближе, отчаянно пытаясь донести до неё всю степень опасности:
- Лана, ты понимаешь теперь, какой он монстр? Ты понимаешь, что он абсолютно неуправляемый психопат? Связаться с ним, доверять ему или пытаться играть по его правилам - это своими собственными руками затащить себя в могилу. От него нужно бежать, без оглядки, пока не стало слишком поздно!
Но даже на эти мои эмоциональные, полные паники слова Лана ничего не ответила. Она упорно молчала, застыв каменным изваянием, и лишь отрешённо, как-то пусто смотрела на меня, переваривая услышанное.
Тогда я, тяжело выдохнув, решила сменить тему и рассказала ей, как прошёл сегодняшний остаток дня. Описала, как странно спокойно он вёл себя в школе, как мы были вынуждены проводить уроки у начальных классов вместо заболевшей учительницы. И, сама не знаю зачем, я вскользь упомянула ту самую маленькую девочку по имени Аделина, с которой Черкас в актовом зале возился с такой невероятной, поразительной нежностью, словно она была его родной младшей сестрой.
И вот тут, стоило мне только завести речь про какую-то постороннюю маленькую девочку и его внезапную заботу, как лицо Ланы кардинально, в одно мгновение изменилось. Вся её парализованная бледность исчезла. Она резко нахмурилась, в её глазах мелькнула какая-то странная, колючая искра, а губы плотно сжались в тонкую линию. Напряжение в её позе усилилось, но она всё так же гордо, упрямо продолжила меня слушать, не проронив ни звука.
- Но самое тупое, Лана, - закончила я, всплеснув руками от бессилия, - самое дикое и пугающее во всём этом то, что он сегодня ничего не помнит! Абсолютно ничего. Он напрочь забыл, как вчера чуть не избил меня в том проклятом цехе, как усыпил меня. Когда мы стояли на улице, я не выдержала, показала ему свои покрасневшие руки и прямо сказала, что это его работа. И знаешь, что он сделал? Он просто поднял бровь, посмотрел на меня с таким искренним удивлением и заявил, что это не он. Начал оправдываться, твердить, что он меня в жизни бы не тронул и не поднял на меня руку. Он пустой, Лана. Его мозг просто стирает весь этот кошмар из-за той дряни, которую он принимает.
Закончив свой огромный, выматывающий рассказ, я наконец-то глубоко, опустошённо выдохнула, откидываясь чуть назад, и принялась пристально вглядываться в её лицо, ожидая хоть какой-то вменяемой реакции, слов поддержки или совместного плана действий.
Лана медленно, нарочито спокойно отвела от меня свой потемневший взгляд. Она посмотрела куда-то в окно, где догорали последние лучи майского заката, сделала долгий, тяжёлый вздох и с какой-то совершенно неуместной, холодной и циничной усмешкой произнесла:
- Да уж... Весело вы все живёте в этой своей конторе.
Я замерла на месте. От такого поразительного, абсолютно равнодушного и поверхностного ответа у меня внутри всё буквально перевернулось. Я медленно подняла одну бровь, отказываясь верить своим ушам, и уставилась на неё со смесью шока и нарастающего раздражения. Мы только что говорили о трупах, больницах, наркотическом бреде и угрозе для жизни, а она реагирует так, будто я пересказала ей сюжет дешёвой подростковой мелодрамы.
Но не успела я высказать всё то негодование, что поднялось во мне волной, как Лана резко повернулась ко мне. Её расслабленная поза исчезла, плечи выпрямились, а в потемневших глазах проступила какая-то новая, холодная решимость. Она посмотрела на меня в упор и твёрдо, без тени прежней иронии спросила:
- И что мы теперь будем делать, Лис? Какой у нас план?
Я на секунду замешкалась, не ожидая такой быстрой смены её настроения, а затем устало пожала плечами. Напряжение дня всё ещё давило на меня, но действовать нужно было прямо сейчас, пока Илья залёг на дно или колобродит где-то в своих галлюцинациях.
- Я сейчас планирую поехать в больницу к Егору, - честно призналась я, всматриваясь в её лицо. - Мне нужно узнать, как его состояние, что говорят врачи, и, самое главное, поговорить с ним лично. Он единственный, кто хоть немного понимает, что происходит в башке у Черкаса. Нужно решить, как быть дальше.
Услышав это, Лана на мгновение замерла. В её голове явно шла бурная ментальная работа: она перевела взгляд на свои руки, крепко сжала пальцы, будто собирая в кулак все свои рассеянные силы, а затем подняла на меня глаза. Её голос прозвучал неожиданно твёрдо, строго и безапелляционно:
- Я поеду с тобой.
Услышав это заявление, я буквально опешила. На меня сошёл самый настоящий, искренний шок, а глаза округлились. Лана, которая последние дни сидела дома, как в крепости, вздрагивая от каждого шороха и боясь даже нос высунуть за пределы нашей калитки, вдруг сама, добровольно решает поехать в городскую больницу?
- Ты... ты сейчас серьёзно? - переспросила я, всё ещё не веря своим ушам и заглядывая в её решительное лицо. - Лана, ты уверена? Там могут быть люди, там больничная атмосфера, да и вообще... Ты готова выйти на улицу после всего?
Лана ничего не ответила на мои расспросы словесно. Она просто молча поднялась с кровати, подошла к огромному платяному шкафу и рывком распахнула обе створки.
- Абсолютно, - бросила она через плечо, перебирая вешалки с одеждой. Её голос больше не дрожал. - Я уверена, Лис. Мне тоже нужно увидеть Егора. Я должна своими глазами посмотреть, до чего Илья его довёл, и услышать всё из первых уст. Хватит мне прятаться в четырёх стенах, от этого проблемы не исчезнут.
Услышав эти слова, я почувствовала, как с моих плеч свалился огромный, невидимый груз. Сердце забилось ровнее, и я с глубоким, искренним облегчением выдохнула, поднимаясь вслед за ней с мягкого матраса.
- Правильно действуешь, девочка моя, - с тёплой, одобряющей улыбкой произнесла я, чувствуя невероятную гордость за её внезапную смелость. - Давно пора было встряхнуться. Мы со всем разберёмся, обещаю.
Лана коротко ухмыльнулась в ответ, оценив мою поддержку, и молча принялась одеваться. Я осталась стоять у стены, тихо наблюдая за каждым её движением. Было что-то завораживающее в том, как быстро она сбрасывала с себя образ испуганной домашней девочки, возвращая себе привычную подростковую независимость.
В окончательном итоге её выбор пал на её любимые чёрные джинсы оверсайз, которые свободной волной легли по фигуре, простую, но идеально чистую белую футболку и плотные белые носки. Переодевшись, она вновь подошла к ростовому зеркалу, взяла со столика расчёску и быстрыми, ловкими движениями расчесала свои длинные рыжие волосы, перекинув их все вперёд, на грудь, чтобы они аккуратными прядями обрамляли лицо.
Закончив с причёской, Лана отложила расчёску, уверенным шагом прошла мимо меня, едва задев моё плечо, и вышла в полутёмный коридор прихожей. Там она опустилась на пуфик и принялась обуваться в свои белые кроссовки на невысокой, удобной подошве, а после она надела свою чёрную куртку застёгивая её.
Я последовала её примеру и вышла из комнаты следом. Время поджимало. Я подошла к комоду, снова обула свои порядком надоевшие за день каблуки - менять обувь уже просто не было времени - и лёгким движением накинула на плечи длинное чёрное пальто, оставив его распахнутым, не застёгивая пуговицы, чтобы прохладный вечерний воздух мог свободно циркулировать.
Лана тем временем уже закончила с кроссовками и шустро схватила с тумбочки свой телефон.
- Вызови, пожалуйста, такси, - попросила я её, поправляя воротник пальто. - А я пока маме напишу. Они с отчимом просто скоро приехать должны, надо чтобы они были в курсе, если вернутся в пустой дом. Не хочу, чтобы они лишний раз поднимали панику.
Лана молча кивнула мне, активировала экран своего смартфона и, быстро найдя нужное приложение, принялась вбивать адрес больницы который я ей продиктовала и вызывать машину. Попутно, не прерывая своего занятия, она толкнула входную дверь, вышла на крыльцо и направилась во двор, оставив меня на пару минут одну в пустой, гулкой прихожей.
Оставшись в тишине, я быстро открыла свою школьную сумку, которая так и стояла на комоде. Запустив руку внутрь, я нащупала два предмета - свой телефон и тот самый подик, который забрала у Ильи. Подик я сразу же закинула в глубокий правый карман пальто, а телефон разблокировала и зашла в чат с мамой. Пальцы быстро побежали по клавиатуре, набивая короткое, обыденное сообщение:
«Мам, привет! Если что, мы с Ланой ушли немного погулять, проветриться после школы. Не теряйте нас. Калитку я закрыла на замок, у тебя ключи есть, так что всё под контролем. Скоро будем».
Нажав кнопку «отправить», я дождалась, пока сообщение получит статус доставленного, после чего выключила экран и закинула мобильник в левый карман пальто.
Выйдя наконец из дома на крыльцо, я вдохнула полной грудью прохладный воздух опускающегося на город вечера. Я спустилась по ступеням и пошла по ровной, чистой плитке через весь наш ухоженный двор прямо к выходу. Лана уже стояла за пределами двора, натянув капюшон куртки.
Я вышла за калитку, плотно притянула её к себе и уверенным движением заперла тяжёлый замок на ключ. Ключи от дома я привычным движением кинула в карман другого пальто - того, что несла с собой или держала в запасе, чтобы они не звякали рядом с телефоном.
Мы с Ланой встали на обочине тихой, полупустой улицы частного сектора. Вокруг нас медленно сгущались сиреневые сумерки, в небе зажигались первые несмелые звёзды, а мы, укутавшись в свои пальто и куртки, замерли в ожидании фар такси, готовые сделать первый шаг навстречу той правде, которую так тщательно скрывал от нас Илья.
Машина подъехала на удивление быстро - буквально через пять минут из-за поворота, мягко шурша шинами по асфальту, выкатился знакомый серый седан. Фары такси на мгновение ослепили нас, разрезав сгущающиеся сумерки, и остановились ровно напротив нашей калитки.
Лана первая дернула ручку задней двери и юркнула в салон, словно всё еще пыталась подольше оставаться незамеченной для случайных прохожих. Я села следом, с глухим вздохом закрывая за собой дверь и погружаясь в привычный, едва уловимый запах автомобильного ароматизатора и старой кожи.
- Здравствуйте. Нам в городскую больницу, в отделение травматологии, - негромко бросила я водителю, усаживаясь поудобнее.
Мужчина за рулем лишь молча кивнул, включил передачу, и машина плавно тронулась с места, увозя нас прочь от тихих, сонных улочек нашего частного сектора.
Всю дорогу мы ехали в абсолютном, давящем молчании. Лана отвернулась к окну, подперев голову рукой, и неотрывно смотрела на проплывающие мимо вечерние пейзажи, в которых зажигались редкие огни витрин и фонарей. По её напряженному профилю, по тому, как она то и дело покусывала нижнюю губу, я видела, что внутри неё идет жестокая, невидимая борьба. Шаг, на который она сегодня решилась, давался ей с огромным трудом, но отступать назад она явно не собиралась.
Я же лениво перебирала пальцами в кармане пальто гладкий корпус Илюхиного подика, мысленно прокручивая в голове предстоящий разговор с Егором. Что он скажет, когда увидит нас вдвоем? И главное - что еще он знает про Илью, чего не знаю я?
Минут через двадцать такси плавно затормозило у массивных ворот больничного городка. Больница в этот предвыходной вечер выглядела мрачно: огромные серые корпуса с редкими светящимися окнами, глухие тени от старых деревьев и гнетущая, специфическая тишина, которая бывает только в таких медицинских учреждениях.
Мы расплатились, вышли из машины и быстрым шагом направились к главному входу травматологического корпуса. Нас обдал знакомый, резкий запах антисептиков, лекарств и хлорки. На посту дежурной медсестры никого не оказалоь - видимо, пересменка или кто-то ушел на обход, что было нам только на руку. Никто не стал задавать лишних вопросов двум школьницам, нарушающим тишину вечернего посещения своими шагами.
Мы поднялись на третий этаж по крутой лестнице. Коридор отделения встретил нас тусклым, желтоватым светом и глухими стонами, доносящимися из некоторых палат. Мы шли по длинному, затенённому коридору третьего этажа, где тусклые люминесцентные лампы то и дело моргали, издавая едва слышный, раздражающий треск. Запах хлорки и лекарств въедался в лёгкие, заставляя дышать через раз. Наконец, мы дошли до той самой палаты, где я вчера в последний раз видела Егора - избитого, слабого, едва цепляющегося за ускользающее сознание.
Я уверенно протянула руку и потянула за дверную ручку, ожидая увидеть привычную больничную обстановку, но ручка даже не шелохнулась. Дверь была намертво заперта. Внутри палаты царила абсолютная, зловещая темнота, сквозь матовое стекло не проникало ни единого блика света. Мы с Ланой растерянно переглянулись. Внутри меня всё похолодело: неужели его перевели в реанимацию? Или, не дай бог, случилось что-то ещё более страшное? Мы уже грешным делом подумали, что тут вообще никого нет, и палата пустует, но не тут-то было.
Из тёмного угла коридора, со стороны ординаторской, послышался тихий, размеренный шуршащий звук шагов. Мы синхронно обернулись. К нам стремительной, уверенной походкой вышла медсестра. На ней был наглухо застёгнутый белый медицинский костюм и плотная защитная маска, скрывающая половину лица, из-за чего наружу проглядывали только её глаза - холодные, уставшие и крайне недовольные.
Она подошла к нам вплотную, смерила нас двоих очень хмурым, подозрительным взглядом, а затем, не говоря ни слова, скрестила руки на груди, ожидая объяснений. Атмосфера вокруг мгновенно накалилась.
- Кто вы такие? И что вы здесь делаете в такое время? - строго спросила она, и её голос из-под маски прозвучал глухо, но очень властно. - Посещения уже давно окончены, отделение готовится к обедному обходу.
Я сделала шаг вперёд, заслоняя собой Лану, которая от волнения перед больничным начальством едва заметно сжалась. Сердце моё бешено колотилось в груди, но я постаралась придать своему голосу максимум убедительности, хотя дышала тяжело и прерывисто после быстрой ходьбы.
- Извините, пожалуйста, - начала я, глядя прямо в её холодные глаза и отчаянно пытаясь поймать её взгляд. - Вчера в это отделение, в травматологию, экстренно доставили парня. Ему шестнадцать лет, зовут Егор. У него ещё вся голова была в крови, сильное рассечение, его на скорой привезли... Помните? Мы просто места себе не находим весь день.
Медсестра внимательно выслушала мой сбивчивый монолог. Она приподняла одну бровь, и на её лбу прорезались глубокие морщины. Не опуская скрещённых на груди рук, она холодно процедила:
- Ну, допустим, помню такого. Поступил вчера ночью с тяжёлой сочетанной травмой. Всё верно, лежит он здесь. Но правила для всех одни. Кем вы ему приходитесь, чтобы я вас среди белого дня в закрытое отделение пускала?
Времени на раздумья или сочинение сложных легенд не было абсолютно. Внутренний голос подсказывал, что если я сейчас замешкаюсь хоть на секунду, нас просто выставят за порог. Поэтому, не раздумывая ни мгновения, я выпалила первую пришедшую в голову ложь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более уверенно:
- Я его родная сестра! - твёрдо заявила я, прижав ладонь к груди. А затем быстро указала рукой на замершую рядом подругу: - А она - его двоюродная сестра. Мы из одной семьи. Понимаете, родители сейчас в шоке, они оформляют документы, а мы с ней просто с ума сходим от неизвестности. Мы так сильно за него переживаем, со вчерашнего дня не спали. Нам нужно увидеть Егора, понимаете? Хоть одним глазком, буквально на пару минут, просто убедиться, что он живой и с ним всё нормально!
Я перешла на откровенную мольбу, заглядывая медсестре в самое лицо. Мои руки чуть подрагивали, а в глазах, кажется, читалось такое неподдельное, дикое отчаяние, что даже эта суровая, повидавшая виды женщина в белом костюме не смогла остаться абсолютно равнодушной. Наша юность, помятый после тяжёлого школьного дня вид и неподдельный страх сделали своё дело.
Медсестра тяжело, шумно вздохнула из-под своей маски и на секунду отвела взгляд в сторону, словно ведя внутреннюю борьбу с собственной профессиональной инструкцией. Нам повезло - человечность в ней всё-таки перевесила больничный регламент.
- Ладно... - наконец неохотно пробормотал она, смягчая тон. - Только ненадолго. Буквально на пару минут, чисто посмотреть и выйти. И чтобы тихо мне там, без истерик и слёз, ему сейчас лишние волнения противопоказаны.
С этими словами она запустила руку в глубокий карман своей белой медицинской блузки и извлекла оттуда массивную, звенящую связку ключей. Пройдя мимо нас, она задела моё пальто своим плечом и подошла к тяжёлой двери, ведущей вглубь огромного, погружённого в полумрак отделения. Ключ с характерным, громким щелчком повернулся в замочной скважине. Медсестра толкнула дверь, открывая нам путь, и коротким кивком головы скомандовала:
- Проходите. Быстро.
Мы с Ланой, едва дыша от волнения, скользнули внутрь длинного, пугающе тихого больничного блока. Женщина прошла следом за нами и аккуратно прикрыла за собой дверь. Я краем глаза заметила, что она повернула ключ, но не стала закрывать замок до конца, наглухо - просто притворила створку, оставив нам призрачный путь для отступления.
Впереди нас ждала темнота больничного коридора и та самая палата, где за запертыми дверями лежал человек, пострадавший от безумной ярости Ильи. Мы медленно двинулись вперёд, готовые увидеть то, что скрывали от нас эти белые больничные стены.
Недолго идя по этому длинному, полутёмному коридору, погружённому в давящую больничную тишину, мы наконец наткнулись на палату № 365. Это была та самая палата, где сейчас, изолированный от всего внешнего мира, лежал Егор. Лана первая аккуратно, едва дыша от переполнявшего её волнения, дёрнула на себя тяжёлую белую дверь.
В ту же секунду нам в нос резко, до тошноты ударил застоявшийся, плотный запах хлорки, спирта, каких-то специфических медикаментов и прочей больничной хрени. Вся палата внутри была абсолютно белой, стерильной, а из-за работающих медицинских приборов и прохладного воздуха от приоткрытого окна в ней будто кружил тонкий белый дым, мягкая дымка, подсвеченная тусклым ночным светом. Создавалось странное, пугающее и одновременно завораживающее ощущение, будто там лежал настоящий ангел, а мы, переступив порог, случайно попали в какой-то иной мир, в рай.
Лана сделала несмелый шаг и первая вошла в палату, медленно оглядывая её вокруг. Внутри царил абсолютный, неподвижный покой. У стен стояла сложная медицинская техника: мониторы со светящимися зелёными линиями работали, мерно и ритмично пищали, фиксируя каждый удар сердца, а металлические стойки капельниц высились над мебелью как безмолвные часовые. Посредине палаты стояла высокая, массивная металлическая койка, аккуратно покрытая белоснежной простынёй, под которой угадывались контуры неподвижного тела лежащего на ней Егора.
Он лежал почти не двигаясь, вытянувшись на спине, но, слава Богу, был в сознании. Его некогда аккуратная голова сейчас была плотно, профессионально забинтована толстым слоем белого медицинского бинта, сквозь который кое-где зловеще проступали желтоватые следы антисептика. Поверх повязки на его голове было надето странное, фиксирующее пластиковое устройство - ортопедический воротник-шина, который намертво удерживал его шею в неподвижном состоянии, не позволяя совершать резких движений. Из-под бинтов виднелись лишь взъерошенные, потемневшие от пота пряди волос. Его лицо выглядело бледным, почти прозрачным в этом полумраке.
На его руках, лежащих поверх простыни, белели многочисленные катетеры. Тонкие пластиковые трубки тянулись от вен к висящим на стойках пластиковым пакетам с физраствором и лекарствами. На кончиках его пальцев были закреплены специальные пульсоксиметрические датчики и провода, держащие его пальцы и передающие данные о пульсе прямо на пищащий монитор. Егор медленно, с явным усилием заморгал, увидев наши силуэты в дверном проёме, и с особой, мучительной осторожностью едва заметно повернул голову в нашу сторону.
Его глаза при виде нас двоих едва заметно округлились от шока и непонимания. Лана, не теряя ни секунды, быстро подошла к койке и опустилась на стоящий рядом стул, садясь ко мне спиной. С застывшим на лице ужасом она начала детально разглядывать Егора. На его руках, шее и лице, особенно вокруг скул и под глазами, было наклеено множество пластырей разного размера, прикрывающих глубокие рассечения от тяжелых кулаков Ильи. Остальные мелкие ссадины и раны были густо замазаны тёмной заживляющей мазью, из-за чего его лицо казалось изувеченной маской.
Не теряя времени, я подошла ближе, вставая за спиной Ланы, и тоже уставилась на Егора. Парень выглядел не просто слабым - он был будто чем-то смертельно напуган, его уцелевший взгляд испуганно метался от меня к Лане.
- Егор... Это Илья с тобой сделал? - с дрожью в голосе, полной шока и недоумения, тихо спросила Лана.
Она робко протянула свою руку, положила её поверх его холодной ладони, испещрённой катетерами, и крепко, бережно её сжала, стараясь передать всё своё тепло.
Егор в ответ лишь слабо, едва различимо кивнул. Было отчётливо видно, что абсолютно каждое минимальное движение давалось ему с особым, нечеловеческим трудом и приносило острую боль. Я видела со стороны, как у Ланы, глядя на эту картину, начали стремительно слезиться глаза. В эту секунду я даже до конца не поняла, от чего именно - от жалости, от страха или от чувства вины, но моё собственное сердце болезненно сжалось, превращаясь в крошечный ледяной комок.
А после Лана, с трудом сдерживая рыдания, заговорила тяжёлым, срывающимся голосом, который эхом разнёсся по стерильной палате:
- Егор... Прости его... Пожалуйста, не злись на него, не заявляй на него. Не надо... Он же это сделал не осознанно, ты же сам его знаешь... Ради меня, я умоляю тебя, прости его! Ты же мне за это короткое время стал как настоящий, самый близкий друг. Я тебя люблю как брата за твоё понимание, за твой характер, за то, что ты всегда был рядом... - тихо, захлёбываясь подступающими слезами, шептала она, всё сильнее сжимая его обездвиженную руку. По её бледной щеке крупными каплями скатилась одна одинокая, кристально чистая слеза, упав прямо на белую больничную простыню.
Егор смотрел на неё долгим, тяжёлым, наполненным невыносимой горечью и усталостью взглядом. Он приоткрыл сухие, потрескавшиеся губы, собираясь что-то ответить, но не успел произнести ни звука.
- Кто-кто он тебе? - внезапно раздался знакомый до боли, хриплый и низкий голос прямо позади наших спин, из глубокой темноты палаты.
В этот самый миг показалось, что всё время в мире резко остановилось, замерло на месте.
Мониторы продолжали пищать, белый дым всё так же кружил по палате, но воздух вокруг нас в одну секунду превратился в лед. От этого внезапного, пронизывающего до костей хриплого голоса дикие, ошеломляющие мурашки мгновенно пошли по коже не только у меня, но и у Ланы. Мы застыли, боясь даже обернуться назад, понимая, кто именно стоит у нас за спиной.