Прокурорский взгляд.
Сегодня была суббота. Тот редкий, почти антикварный день, когда мне абсолютно никуда не нужно было торопиться. Никаких планов, никаких выверенных до минуты графиков, никакой школы. Просто чистый, стерильный покой. Точнее, он должен был быть таким.
Я проснулась ровно в два часа дня. Солнечные лучи уже вовсю резали комнату пополам, пробиваясь сквозь шторы, но вместо приятного ощущения ленивого выходного меня встретила она - пульсирующая, тяжелая боль в голове. Она зародилась где-то в районе затылка и медленно, но верно расплывалась по черепной коробке, превращая мысли в вязкую, серую кашу.
Несколько минут я продолжала неподвижно лежать на кровати, уставившись в потолок. Я честно пыталась зафиксировать это зыбкое состояние покоя, уговорить свой организм, что все нормально, абстрагироваться и просто прийти в себя. Но физиология оказалась сильнее ментальных установок. С каждым глубоким вдохом боль становилась все агрессивнее, она буквально ввинчивалась в виски, пульсируя в такт ударам сердца. Когда терпеть этот глухой стук внутри стало окончательно невыносимо, я поняла, что план «просто отлежаться» с треском провалился.
Я со стоном перевернулась набок и медленно, словно сделанная из хрупкого стекла, поднялась с постели. Каждое движение отзывалось резким прострелом в лобной доли. Первым делом нужно было найти таблетки - без химии этот день был обречен на провал. На автомате, еще толком не сфокусировав взгляд, я принялась перерывать комод и прикроватную тумбочку в поисках хоть какого-нибудь спасительного анальгетика. Руки действовали механически. Собрав растрепавшиеся за ночь волосы в тугой, слегка небрежный легкий пучок на макушке, чтобы они не лезли в лицо и не раздражали и без того натянутые нервы, я наконец нашла заветный блистер и наводя порядок в мыслях вышла из комнаты.
Коридор встретил меня прохладой и тишиной, которая тут же была нарушена. Навстречу мне почти сразу же выскочила сестра. Проводя по мне оценивающим взглядом, она хмыкнула и выдала с долей легкой семейной иронии:
- О, ну наконец-то! Проснулась все-таки. А мы думали, ты до вечера массу давить будешь.
В ответ на это я лишь молча, демонстративно закатила глаза. Сил на колкости или хотя бы дежурный ответ у меня банально не было - любое лишнее слово отдавалось в ушах колокольным звоном. Обойдя её, я направилась прямиком в ванную.
Процесс умывания я растянула максимально долго. Холодная вода, бьющая в лицо из-под крана, на несколько секунд принесла долгожданное облегчение. Я медленно смывала остатки затянувшегося сна, глядя на свое бледное отражение в зеркале, и пыталась настроить себя на мирный лад. Суббота ведь. Мой законный день тишины.
Но стоило мне выйти из ванной и начать спускаться по лестнице вниз, как иллюзия мирного выходного разбилась вдребезги.
Там, внизу, в пространстве кухни-гостиной, уже сидели мама и отчим. Я еще не успела ступить на последнюю ступеньку, но один только вид его фигуры, вальяжно расположившейся на стуле, заставил внутренний радар контроля мгновенно забить тревогу. Внутри, где-то на уровне солнечного сплетения, поднялась глухая, привычная тревога. Организм среагировал моментально: головная боль, только-только утихшая от холодной воды, вспыхнула с новой, утроенной силой, словно в череп плеснули бензина.
Стараясь быть максимально незаметной, тенью скользнув мимо них, я прошла к кухонной рабочей зоне. Моей единственной целью сейчас было сделать крепкий, горячий чай, выпить таблетку и уползти обратно в свою стерильную комнату. Я потянулась к чайнику, достала любимую кружку, но побыть в тишине мне не дали. Отчим, разумеется, не упустил возможности вставить свои бесценные пять копеек. Он испортил все одним единственным предложением, разрушая остатки моего спокойствия.
- Ну и долго это будет продолжаться? - его голос, громкий и недовольный, разрезал тишину кухни, заставляя меня внутренне сжаться. - Время видели? Ты слишком много спишь. Выходной не выходной, а совесть иметь надо. Ты вообще ничего не делаешь по дому. Другие в твоем возрасте матери помогают, а ты только подушку давишь днями. Мол, взрослая уже, а толку? Чтобы я больше не видел, как ты дрыхнешь до обеда. Давай, займись делом, приберись хотя бы, а то устроила себе курорт.
Я стояла спиной к ним, замерев над чашкой, и слушала этот поток ленивых, несправедливых упреков. Моя «Лиса из методички» внутри меня, которая обычно мгновенно находила сотню хлестких, аргументированных ответов, сейчас испуганно замолчала. От этой несправедливости, от его менторского, обвиняющего тона и от разрывающей голову боли я едва не падала в обморок. Перед глазами на мгновение все поплыло, превращаясь в белые пятна.
Прикрыв глаза, чтобы удержать равновесие и не показать им свою слабость, я изо всех сил сжала в руке маленькую металлическую чайную ложку. Металл больно врезался в кожу ладони, но эта физическая боль помогла мне удержаться на ногах. Я стояла, глядя на поднимающийся над чашкой пар, и отчетливо чувствовала, как по венам, вытесняя остатки утренней слабости, начинает закипать чистая, концентрированная злость. Пожар внутри разгорался с той же скоростью, с какой Илья уничтожал себя в школьном туалете, и этот домашний ад прямо сейчас становился продолжением школьного кошмара.
Моя выверенная годами архитектура самообладания, которая секунду назад еще пыталась удержать меня на месте, с треском лопнула. Металлическая ложка в моих пальцах звякнула о край чашки, когда я с глухим стуком опустила её на столешницу. Всё. Предел был пройден. Последний шлюз сорвало, и та концентрированная, ядовитая злость, что закипала в моих венах под аккомпанемент разрывающей череп боли, хлынула наружу безудержным потоком.
Я резко развернулась лицом к столу, за которым он сидел. Мой взгляд, еще минуту назад стеклянный от слабости, сейчас горел таким бешеным, маниакальным огнем, что отчим невольно дернул головой назад.
- Ты рот свой закроешь когда-нибудь?! - мой голос не просто разрезал тишину кухни, он грохнул, как выстрел в закрытом пространстве. Меня трясло мелкой, лихорадочной дрожью, но это была дрожь не от страха, а от дикого, пьянящего адреналина. - Ты кто такой вообще, блять, чтобы рот свой в мою сторону открывать и считать, сколько я сплю?! Тебе делать больше нечего в этой жизни, кроме как сидеть и высчитывать мои часы в кровати?!
Мама в ту же секунду вскинула голову, её глаза округлились от ужаса, а телефон чуть не выскочил из рук. Отчим от такой наглости буквально опешил - его лицо за доли секунды преодолело путь от ленивого пренебрежения до багрового, наливающегося яростью шока. Он открыл было рот, чтобы перебить меня, но я не дала ему вставить ни единого звука. Меня уже несло по этой трассе без тормозов.
- По дому я ничего не делаю?! Ты, слепота блять, глаза свои разуй и посмотри вокруг! - я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, наплевав на то, что от каждого звука собственного голоса в моей голове словно взрывалась ручная граната. - Кто здесь пашет круглыми сутками? Кто учится, как проклятый, пока ты тут сидишь со своим пивным брюхом и только команды раздаешь, как царь недоделанный?! Ты в этом доме пальцем об палец не ударил, чтобы хоть что-то построить или изменить, ты просто пришел на всё готовое и сидишь, блять, желчью своей всех вокруг травишь! Эксперт хуев нашелся по чужой совести!
- Да как ты... ты как со мной разговариваешь, мразь малолетняя?! - отчим резко, с грохотом отодвинул стул, который с противным скрежетом проехался по полу. Он вскочил на ноги, тяжело дыша, его кулаки сжались до побелевших костяшек. В его глазах вспыхнула бешеная, животная злость. Он привык, что я молчу. Привык, что я жру его упреки и ухожу в свою комнату. А тут его эго просто размазали по кафельному полу кухни. - Ты сука страх потеряла?! Живешь в моем доме, жрешь за мой счет, и еще пасть свою грязную открываешь?!
- В твоем доме?! - я издевательски, до хрипоты рассмеялась, и этот смех прозвучал по-настоящему жутко, точь-в-точь как пьяный, безумный хохот Ильи на той загородной тусовке. - Да ты здесь никто, понял?! Ноль без палочки! Ты присосался к нашей семье, как клещ, и думаешь, что имеешь право меня воспитывать?! Да грош цена твоим упрекам, ты сам в своей жизни ничего не добился, кроме как бабу гнобить и на ребенка орать! Давай, ори дальше, блять, покажи всю свою ущербность! У тебя же аргументов больше нет, только глотку драть и умеешь.
- Закрой пасть, я тебе сказал! - взревел он так, что у меня заложило уши. Отчим шагнул ко мне, его лицо перекосилось от маниакального азарта, он буквально брызгал слюной от ярости. - Я тебе сейчас так докажу, ты у меня, сука, лететь отсюда будешь дальше, чем видишь! Мать! Ты посмотри на неё! Посмотри, какое чудовище ты вырастила! Она меня хуями при тебе кроет, а ты молчишь?! Если ты её сейчас на место не поставишь, я её сам, блять, так поставлю, что она неделю сидеть не сможет!
- Не смей на меня орать, ты мне никто! - перекричала я его, подаваясь вперед, прямо в его перекошенное от злости лицо. - И на мать свою ори, если она тебе позволяет! А ко мне даже подходить не думай. По фактам тебя разложить?! Да пожалуйста! Ты - ленивый, закомплексованный неудачник, который самоутверждается за счет того, что портит мне выходной день! Тебе завидно, что у меня есть будущее, а у тебя - только этот облезлый стул на кухне и твои тупые инструкции, которые нахуй никому не сдались!
Кухня превратилась в филиал того самого концентрированного ада, который я три месяца наблюдала со стороны. Мама наконец-то вскочила между нами, в слезах, хватая отчима за руки и умоляя его остановиться, но мы её уже не слышали. Наш взаимный ор слился в один сплошной, оглушительный гул. Он орал, кроя меня матом, обещая закопать и вышвырнуть на улицу, его глаза налились кровью, а я стояла прямо перед ним, чувствуя, как злость выжигает последние остатки страха и здравого смысла.
Я развалила его. Я видела, как его трясет от собственного бессилия, потому что каждое мое слово, каждая моя матерная, острая фраза попала точно в цель, в его самые больные, уязвимые места. И пускай моя голова сейчас раскалывалась так, будто её зажали в тиски, пускай меня саму колотило от этого дикого скандала - внутри меня ликовала злая, торжествующая «Лиса». Я не отступила. Я приняла этот бой прямо посреди субботнего дня, превратив свой стерильный угол в настоящее поле битвы.
Я сидела полу, глядя на пустой экран, пока тишина в комнате не стала удушающей. В какой-то момент я поняла, что если прямо сейчас не выйду из этой квартиры, то просто сойду с ума. Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха, переключить регистры и хотя бы на пару часов притвориться, что моя жизнь все еще принадлежит мне. Я заставила себя подняться, подошла к шкафу и, не долго думая, достала вещи, которые всегда действовали на меня как броня.
Сборы были быстрыми и механическими. Я надела лаконичное чёрное белье, плотные белые носки и быстро расчесала волосы, оставив их распущенными - тяжелыми, прямыми прядями падать на плечи. Мой аутфит стал идеальным примером лаконичного городского стиля с легким налетом дерзости и маскулинности. Центральным элементом стала укороченная куртка из плотной кожи цвета теплого каштана. Её прямой, свободный силуэт с отложным воротником, накладными карманами и латунными пуговицами создавал жесткую, уверенную линию плеч. Под неё я надела простой облегающий чёрный топ с глубоким круглым вырезом, открывающим ключицы.
Низ образа составляли джинсы из плотного графитового денима на высокой посадке, которые идеально стыковались с курткой. Они плотно облегали бедра и уходили от колена в умеренный клеш, делая ноги бесконечными. Чтобы завершить эту вертикаль, я обула остроносые ботильоны на невысоком, устойчивом каблуке, который давал приятную тяжесть при каждом шаге, пока брючины мягко прикрывали обувь. Из аксессуаров я оставила лишь едва заметные серьги-пусеты и закинула на плечо мягкую замшевую сумку-тоут карамельного оттенка в тон куртке.
Посмотрев в зеркало, я осталась довольна: контраст текстур и идеальные пропорции делали фигуру стройной и высокой. Я выглядела как человек, у которого все под контролем - отличная маскировка для той, чья ментальная схема жизни трещала по швам.
Холодный воздух встретил меня обманчивой прохладой, как только я шагнула за порог. Я на секунду задержалась на крыльце, поправляя на плече тяжелую матовую сумку-тоут карамельного оттенка. Перед самым выходом я устроила в ней ревизию, скидав туда весь свой нехитрый, но жизненно необходимый набор для побега из реальности: паспорт в плотной обложке, кинутый на самое дно, дорожный флакон термальной воды, мятную жвачку, бальзам для губ, который должен был спасать от сухости на ветру, и небольшую бутылку негазированной воды. Подик - мой карманный антидепрессант и единственный легальный способ выпустить пар - я закинула туда же, прямо поверх паспорта, чтобы можно было нащупать его вслепую, не расстегивая замок. А вот телефон, вопреки здравому смыслу, в сумку не пошел. Я засунула его в задний карман графитовых джинс. Плотный деним туго обтянул корпус, и я физически чувствовала эту мертвую, пока еще молчащую тяжесть правым бедром. Это была моя прямая связь с зоной бедствия, и прятать её глубоко под замшевый замок казалось почти преступлением.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь расправить легкие, и пошла по дорожке к выходу с участка. Каблуки глухо и уверенно застучали по тротуарной плитке. Звук был хлесткий, ритмичный, он немного приводил в чувство, возвращая ощущение земли под ногами. Я подошла к тяжелой металлической калитке, потянула на себя за ручку, и она открылась со знакомым, легким металлическим щелчком. Шаг за пределы двора - и я с силой захлопнула её за собой. Всё. Тепличный мир остался там, за забором, а впереди расстилался субботний город, живущий своей оглушительной, совершенно равнодушной к моим драмам жизнью.
Я пошла прочь от дома, прибавляя шаг и упрямо вбивая каблуки в асфальт. Прямые распущенные волосы тяжелым шелком скользили по жестким плечам коричневой кожаной куртки, то взлетая от легких порывов ветра, то снова ложась на ключицы, прикрывая глубокий вырез черного топа. На секунду мне даже показалось, что маскировка сработала безупречно. По крайней мере, прохожие видели перед собой просто стильную, собранную девушку, которая куда-то целенаправленно идет в теплый майский день. Но это была красивая фальшивка. Внутри меня, прямо под этим безупречным аутфитом, всё сжималось от глухого предчувствия катастрофы.
Город вокруг шумел: мимо проносились чистые субботние машины, из окон открытых летних веранд доносился смех, пахло свежим кофе, выпечкой и молодой листвой. Обычная, банальная нормальность, от которой меня подташнивало. Как люди могут так спокойно смеяться, пить свой айс-латте и обсуждать планы на вечер, если прямо сейчас, в эту самую минуту, чья-то жизнь разлетается на куски? Почему мир не останавливается, когда кто-то падает плашмя на школьный паркет от терминального бессилия, как Илья в прошлый вторник?
Я шла без четкого маршрута, просто подальше от своей удушающей комнаты, но ноги сами несли меня в сторону центральных улиц. Спустя пятнадцать минут быстрой ходьбы во рту пересохло. Я остановилась у невысокого парапета, расстегнула сумку, достала бутылку воды и сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Заодно выудила бальзам, мазнула по губам и на секунду сжала в пальцах подик, но затягиваться не стала - вокруг было слишком людно, а мне не хотелось привлекать к себе лишнего внимания.
Рука сама собой потянулась назад. Пальцы привычно нырнули в задний карман джинс, нащупали гладкое стекло экрана и вытащили телефон. Я разблокировала его прямо на ходу, щурясь от яркого солнца, которое заливало дисплей. Пусто. Никаких уведомлений от Ланы. Чат, который последние три месяца напоминал непрерывную сводку с фронта, замер на отметке «Была в сети в 14:12».
Эта мертвая субботняя тишина пугала меня до хруста в костях. Мы с Ланой привыкли существовать в режиме круглосуточной диспетчерской, где каждый трип Черкаса, каждая его выходка, каждая ломка и каждая рваная строчка в переписке препарировались до мельчайших деталей. А сегодня - вакуум. Лана лишь написала что он извинился, это было очевидно. Что произошло в эти предрассветные часы? Илья снова устроил шоу, или его измученный химией мотор окончательно отказал, оставив её один на один с остывающим телом её «единственного понимающего» парня?
Я засунула телефон обратно в задний карман, чувствуя, как внутри разгорается настоящая паника. Безветрие бывало только перед бурей. После того, как Илью корежило от боли в почках прямо на уроках, после его запредельного пульса и синюшных мешков под глазами, этот покой не мог быть здоровым.
Я свернула в тенистую аллею парка. Солнечные блики прыгали по асфальту сквозь молодую листву деревьев, каблуки стучали уже не так звонко на усыпанной мелким гравием дорожке. Я шла вперед, но ментально оставалась там, в их затяжном пике. Я вспомнила, как Лана доказывала мне, что между ними ментальная связь, что она его изменит, что её любви хватит на двоих. Вспомнила её глухую защиту и эти редкие, абсурдные ночи, когда Илья под кайфом превращался в плюшевого кота, извинялся за всё подряд и умилял нас до слез своими рассуждениями о масках для волос. Это было так мило, так чисто... и так уродливо, потому что за каждой этой вспышкой нежности стояла смертельная доза отравы. Двуликий монстр. Ахуенная песня на тонущем Титанике.
И вот сейчас этот Титаник, кажется, пошел ко дну.
Я дошла до конца аллеи, где стояла пара свободных деревянных скамеек, и опустилась на одну из них. Сумка-тоут тяжело плюхнулась рядом. Я откинулась на спинку, чувствуя, как плотная кожа куртки сохраняет накопленное от быстрой ходьбы тепло. Распущенные волосы слегка растрепались, пара прядей залезла в рот, прилипнув к свежему бальзаму на губах. Я раздраженно убрала их за ухо и снова полезла в задний карман. Достала телефон, положила его на колено и уставилась на темный экран, гипнотизируя его взглядом.
«Ну же, Лана, напиши хоть что-нибудь. Скажи, что всё нормально.», - крутилось в моей голове как безумная мантра.
И в эту самую секунду, словно подчиняясь моему мысленному приказу, телефон на колене ожил. Он бешено, непрерывно зажужжал, вибрируя на плотной графитовой ткани джинс, а на экране крупными буквами высветился какой-то канал, закатив глаза я выключила телефон.
Сердце под черным топом совершило резкий, болезненный кувырок и застряло где-то в горле. Пальцы, начисто лишившиеся тепла, задрожали.
Я поняла, что больше не могу. Не хочу быть спасательным кругом для Черкаса. Мне стало плевать. На секунду, на одну эгоистичную, чистую секунду мне захотелось, чтобы они все просто исчезли.
Мне было глубоко плевать на прохожих, на приличия и на то, как это выглядит со стороны. Я затянулась. Густой, сладковатый химический дым послушно наполнил легкие, принося с собой секундное, суррогатное расслабление. Я медленно выпустила струю пара в майский воздух, глядя, как она растворяется на солнце, и принялась курить, выключив из розетки все свои мысли. Я думала только о себе. О том, как приятно сидеть на этой лавке, как хорошо на мне сидят эти графитовые джинсы клеш, как греет плечи коричневая кожа куртки и как сильно я устала тащить на себе груз, который мне никогда не принадлежал. Это были эгоистичные, но такие спасительные минуты тишины. Я делала затяжку за затяжкой, чувствуя, как внутри наконец-то воцаряется блаженная пустота.
Но иллюзия контроля рассыпалась в прах быстрее, чем растаял очередной клуб пара.
Мои раздумья прервал громкий, раскатистый и до боли, до хруста в барабанных перепонках знакомый мне ржач, разлетевшийся на всю улицу. Этот смех невозможно было перепутать ни с чем - грубый, хриплый, с какими-то неестественными, маниакальными обертонами. От этого звука у меня по спине пробежал ледяной пот.
Я резко подняла голову. Телефон в кармане, мои мысли о спокойствии - всё это в секунду перестало существовать. Мой взгляд намертво сфокусировался на фигуре, появившейся в начале аллеи. На автомате, чисто на рефлексах, я выровняла осанку, расправила плечи и застыла на лавке, намертво зажав подик в потеплевшей руке.
Передо мной шел Илья. Но он был не один. В окружении троих знакомых мне парней - судя по их развязной походке, мутным взглядам и дешевым шмоткам, это были его друзья по химическому цеху - Черкас буквально царил в этом кругу. Он шел, закинув голову, и смеялся на всю улицу, привлекая к своей компании испуганные взгляды редких прохожих. В его поведении снова горел тот самый бешеной, порочный азарт, который мы с Ланой наблюдали на тусовках, но сейчас, при дневном свете, это зрелище было поистине жутким.
Одет Илья был совершенно не по погоде. На дворе стояла холодная погода, люди ходили в легких ветровках или куртках, а на нем была безразмерная черная футболка, которая, возможно, подчеркивала его широкие спортивные плечи, и одновременно висела на нем, как на деревянной вешалке. Под этой тканью угадывались острые, выпирающие ключицы и пугающе худые руки. Черные джинсы точно так же висели на нём. От былого статного лучника, альфа-самца и спортсмена остался лишь изможденный скелет, обтянутый кожей, но сам Черкас, казалось, этого вообще не замечал. В нем снова бурлил суррогатный заряд всемогущества.
Он шел размашистым, слегка дерганым шагом, лениво и демонстративно жуя жвачку, держа обе руки глубоко в карманах висящих джинс. Его зрачки, даже на ярком солнце, были расширены до предела, превращая глаза в два бездонных черных омута. И в какой-то момент, оборвав свой дикий хохот на полуслове, он повернул голову в мою сторону. Его расфокусированный, лихорадочный взгляд наткнулся на мою фигуру на лавке.
На его иссохших, потрескавшихся в кровь губах скользнула наглая, узнаваемая ухмылка. Он чуть даже улыбнулся - злой, издевательской улыбкой человека, который уверен, что поймал бога за бороду, - и, резко изменив траекторию, еще сильнее направился прямо в мою сторону. Его дружки притормозили, переглядываясь и ухмыляясь вслед своему вожаку.
Я почувствовала, как внутри меня взвилась волна чистой, концентрированной ярости напополам с брезгливостью. Больше никакого страха. Никакой жалости к этому ходячему трупу. Я выше подняла голову, глядя на него снизу вверх с ледяным пренебрежением, и с такой силой сжала подик в пальцах, что пластик едва слышно хрустнул. Мы снова оказались на одном поле боя, и уступать я не собиралась.
Они подошли вплотную, перекрывая мне солнечный свет и обдавая волной едкого табачного дыма вперемешку с каким-то приторным, химическим запахом дешевого парфюма. Илья остановился в полушаге от лавки, покачиваясь с пятки на носок, и первый поздоровался со мной, процедив сквозь зубы ленивое, хриплое «Привет».
Я не дернулась. Спокойно сделала последнюю затяжку, слегка натянула дежурную, ледяную ухмылку и плавно встала со скамейки. Мои остроносые ботильоны глухо стукнули по гравию, мгновенно делая меня выше и возвращая привычное чувство превосходства. Я сделала уверенный шаг вперед, подходя к ним ближе, и демонстративно проигнорировала застывший взгляд Черкаса. Вместо него я перевела глаза чуть правее и обратила внимание на блондина, чьи растрепанные кудрявые волосы торчали во все стороны, превращая его голову в подобие одуванчика.
- Егорушка, какие люди, - произнесла я, чуть растягивая слова и скрестив руки на груди, отчего кожа моей каштановой куртки негромко зашуршала. - Думала, что больше не увижу тебя, в самом деле.
На самом деле, вся эта троица, ошивавшаяся сейчас за спиной Ильи, не была для меня загадкой. Все они, кроме самого Черкаса, раньше учились в нашем классе. И все, сколько я их помнила, хулиганили просто нещадно: срывали уроки, курили за школой, вечно светились в кабинете директора и стояли на внутреннем учете. Я каждого из них знала наизусть - все их уловки, тупые отмазки и почерк в объяснительных. А они, в свою очередь, прекрасно знали меня как старосту их класса. Но, что еще важнее, они знали меня как грубую старосту, кроме Егора.
Егор при виде меня тут же растерял свою блатную развязность. Его кудрявая голова дернулась, он попытался изобразить привычную наглую мину, но под моим прямым, сканирующим взглядом старосты лишь смущенно переступил с ноги на ногу и шумно втянул воздух сквозь зубы. Остальные двое тоже как-то подозрительно притихли, растеряв весь свой уличный задор. Атмосфера в секунду изменилась: из крутых парней на субботней прогулке они ментально превратились в провинившихся школьников, которых поймали за углом с сигаретой. Только Илья продолжал стоять, ухмыляясь своей жуткой, потрескавшейся улыбкой, и переводить лихорадочный взгляд с меня на притихших дружков.
Но, честно говоря, долго держать эту ледяную маску старосты перед Егором я просто не могла. Против него я никогда ничего не имела. Да, он косячил, прогуливал и строил из себя крутого парня, но в глубине души оставался абсолютно безобидным, компанейским и по-своему хорошим пацаном. Все его «подвиги» были скорее от глупости и желания казаться своим, особенно теперь, когда Илья с его маниакальной энергией и авторитетом намертво потянул его за собой в это химическое болото.
Егор постоял так еще секунду, забавно хлопая глазами, а потом не выдержал. Напряжение, державшее его плечи, лопнуло, и он громко, искренне засмеялся на всю аллею, почесывая свои растрепанные кудрявые волосы.
- Ну ладно тебе, староста, ладно! Сразу этот прокурорский взгляд врубаешь, у меня аж дневник в кармане затрясся, которого три года нет, - сквозь смех выдавил он, махая рукой.
Глядя на его эту знакомую, абсолютно ребяческую реакцию, я тоже не удержалась. Моя ухмылка потеплела, превращаясь в нормальную, живую улыбку, и я тихо засмеялась вместе с ним. Вся эта напускная уличная жесткость и тяжелая атмосфера вокруг нас в секунду смягчились, как будто мы снова стояли на перемене у окна, а не посреди майского парка рядом с полуживым Черкасом.
- Ладно, живи пока, кудрявый, - шутливо ответила я, опуская руки и окончательно пряча подик в карман куртки. - Вижу, манерам тебя жизнь так и не научила.
Остальные двое парней за его спиной заметно расслабились, тоже начав улыбаться и тихонько подхихикивать. Даже в воздухе перестало так сильно пахнуть напряжением. Только Илья, чья рука так и осталась лежать в кармане висящих джинс, замер, переводя свой диковатый, расширенный взгляд с меня на ржущего Егора, явно не до конца понимая, как его триумфальный наезд превратился в обычную дружескую болтовню.