Фасад.
Утро началось не с будильника, а с давящей тишины, которая, казалось, звенела в ушах. Я открыла глаза раньше положенного и еще пару минут неподвижно лежала, вперившись взглядом в потолок. Было страшно даже пошевелиться: голова гудела так, словно всю ночь по ней кто-то маршировал тяжелыми сапогами, и любое движение отдавало пульсирующей болью в висках.
С трудом заставив себя подняться, я на ватных ногах доплелась до зеркала. Из отражения на меня смотрела какая-то помятая, бледная девушка с потухшим взглядом. Под глазами залегли темные тени, а волосы спутались в хаотичный ком. Я поморщилась, пытаясь рассмотреть себя, но картинка казалась чужой, словно я видела не себя, а какую-то неудачную тень.
Я направилась в ванную. Щелчок выключателя — и яркий свет резанул по глазам. Я снова замерла перед зеркалом, на этот раз изучая каждую черточку, будто надеялась найти там подсказку, как жить дальше. Начала умываться, чувствуя, как ледяная вода немного приводит в чувство. Взяв щетку, я механически чистила зубы, но мысли были далеко. Вчерашний день... каждое слово, которое я услышала, теперь прокручивалось в голове по кругу. Лана. Боже, как она сейчас? В каком она состоянии? Этот вопрос, как навязчивый холод, пробирался под кожу, несмотря на то, что в ванной было тепло.
Сполоснув лицо, я вышла из ванной и, небрежно собрав непослушные волосы, закрутила их в тугой пучок на макушке — сейчас было совершенно не до причесок.
На кухне уже витал привычный аромат кофе и чего-то жареного. Мама стояла у плиты в своем старом голубом халате, который, казалось, был с ней вечно. Услышав мои шаги, она обернулась и, как обычно, широко улыбнулась:
— Доброе утро!
Я выдавила из себя слабую, почти невидимую улыбку в ответ. Прошла к столу, забралась на стул и поджала ноги под себя, стараясь хоть немного согреться: пол казался ледяным, да и внутри меня поселился какой-то странный, пронизывающий холод, который не могли унять ни домашний уют, ни мамина забота.
Горячая еда постепенно начала возвращать меня к жизни, прогоняя остатки того неприятного ночного оцепенения. Мы завели обычный, ни к чему не обязывающий разговор о бытовых мелочах, планах на день, каких-то пустяках. Я кивала, поддерживая беседу, и старалась быть максимально внимательной и чуткой — мне не хотелось, чтобы мама видела, как тяжело мне дается эта привычная улыбка.
Но, несмотря на её заботу, мысли о Лане настойчиво пробивались сквозь уютную атмосферу кухни. Что с ней сейчас? В каком она состоянии после всего случившегося? Эти вопросы тяжелым, ноющим грузом оседали где-то в области сердца.
Мой телефон остался там, в спальне, лежать одиноко на тумбочке, и сейчас, вдали от него, я ощущала странную двойственность. С одной стороны, мне было тревожно от неизвестности, а с другой — я чувствовала странное облегчение, находясь в этой «безопасной зоне», где нет экрана, нет уведомлений и нет необходимости прямо сейчас сталкиваться с реальностью. Я позволяла себе эти короткие минуты тишины и простого человеческого общения, зная, что, как только я встану из-за стола, мне придется вернуться в тот мир, где всё изменилось.
Покончив с завтраком, я с искренней теплотой поблагодарила маму за еду — её забота всегда была тем самым островком спокойствия, который держал меня на плаву. Я вышла из кухни, стараясь двигаться бесшумно, словно боялась, что лишний звук может разрушить эту хрупкую утреннюю гармонию, и направилась в свою спальню.
Здесь, в тишине комнаты, мне нужно было «собраться» — не только одеться, но и привести в порядок свои мысли, которые то и дело норовили разлететься в разные стороны. Я распахнула дверцы шкафа, вглядываясь в ряды одежды. Сегодня мне нужно было что-то особенное, что-то, что помогло бы мне почувствовать себя увереннее, даже если внутри я ощущала лишь тревогу.
Мой взгляд почти сразу упал на белую блузку свободного кроя. В ней было столько романтичной легкости: объёмные рукава, плавно расширяющиеся к манжетам, мягкие рюши, изящно обрамляющие линию груди и ворот. Ткань казалась почти невесомой, струящейся, словно утренний туман, а аккуратная завязка у горловины добавляла образу той самой нежности, которой мне так не хватало.
В пару к ней я выбрала чёрную длинную юбку. Плотная, держащая форму ткань, высокая посадка, плотно облегающая талию — она создавала строгий, вытянутый силуэт, который идеально уравновешивал воздушность блузки. Надев тонкие, едва заметные прозрачные колготки и закрытые чёрные каблуки, я посмотрела в зеркало. Отражение выглядело собранно, элегантно и даже немного отстраненно — именно то, что нужно, чтобы скрыть смятение за фасадом безупречного стиля.
Но образ был бы неполным без причёски. Я опустилась на стул перед трюмо и взяла расческу.
Сначала я тщательно расчесала волосы, вытягивая каждую прядку до зеркального блеска. Этот ритуал всегда действовал на меня почти медитативно, позволяя отвлечься от гнетущих мыслей о Лане. Взяв лак для волос и несколько резинок, я начала свою работу. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, зачесывала волосы назад, собирая их в высокий, но при этом сдержанный хвост на середине затылка.
Движения были выверенными и точными. Каждая непослушная прядь должна была лежать идеально — никаких «петухов», никаких торчащих волосков. Я туго скрутила волосы в аккуратный, плотный пучок, закрепляя его так, чтобы он не сдвинулся ни на миллиметр в течение всего дня. Пара финальных нажатий на флакон с лаком — и вот, прическа превратилась в «зализанный», идеально ухоженный пучок, который казался монолитным.
Я снова посмотрела на себя в зеркало. Теперь я выглядела как человек, у которого всё под контролем. Эта строгость и собранность были моей броней. Я была готова выйти из дома, даже если внутри всё ещё дрожало от предчувствия чего-то важного, что должно было произойти сегодня.
Дел было не так много, но проверка сумочки стала для меня своего рода ритуалом, помогающим вернуть ощущение контроля над хаосом, который творился внутри. Я открыла свою сумку, методично перекладывая вещи. Телефон, ключи, кошелек, блеск для губ, тетради — всё на своих местах. Я привычно проверила экран смартфона: тишина. Снова этот вакуум. Я глубоко вздохнула, поправляя ремешок сумки, когда внезапный скрип дверных петель заставил меня вздрогнуть.
Дверь распахнулась без стука, как это всегда и бывало. На пороге стоял отчим. Он не вошел — он словно заполнил собой всё пространство, сразу сделав воздух в комнате тяжелым и спертым. Я замерла, продолжая держать сумку, и позволила себе лишь короткий, холодный взгляд в его сторону. Он молчал, медленно осматривая мой наряд. В его глазах читалась та же сальная, снисходительная усмешка, от которой к горлу подкатывала тошнота.
— И куда это мы так вырядились? К жонихам, что ли? — процедил он, растягивая слова с тем самым тупым, до омерзения самодовольным выражением лица, которое я ненавидела всей душой.
Внутри у меня всё моментально вскипело. Этот тон, этот невыносимый взгляд «хозяина жизни»... Я почувствовала, как пальцы, сжимающие край сумки, побелели. Мой кулак непроизвольно сжался, ногти впились в ладонь, принося болезненное облегчение, которое помогло сосредоточиться.
Я не отвела взгляд. Напротив — медленно развернулась к нему всем корпусом и сделала шаг вперед, нарушая негласную дистанцию. Я сократила расстояние настолько, что видела, как в его зрачках отразилось моё собственное, полное ярости лицо. Нужно было сбить с него эту спесь.
— К ебарям, — четко, чеканя каждое слово, произнесла я, не моргая и глядя прямо в его мутные глаза. — Уроки будем делать.
Эффект был мгновенным. Вена на его виске нервно дернулась, выдавая бурю, которая закипела внутри него. Его лицо исказилось — на смену глупой ухмылке пришла смесь ярости и растерянности. Он так сильно вцепился в ручку дверного проема, что костяшки пальцев побелели. Казалось, ещё секунда, и он сорвется, но, видимо, что-то в моем ледяном тоне заставило его отступить.
Он резко развернулся, не проронив больше ни слова, и с оглушительным грохотом хлопнул дверью, отчего по комнате прошла неприятная вибрация. Я осталась стоять одна, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, оставляя после себя лишь горький привкус победы.
Я перевела взгляд на свое отражение в зеркале. Лицо казалось маской, но в уголках губ играла едва заметная, горькая усмешка — привкус маленькой, но такой необходимой победы. Я достала из сумочки блеск для губ, нанесла прозрачный, влажный слой и, щелкнув крышечкой, небрежно кинула его внутрь, прямо поверх тетрадей. Ремешок сумки привычно лег на плечо, и я вышла из комнаты, не оглядываясь.
В коридоре было тихо. Мама, видимо, была занята на кухне или в другой части дома, предпочитая не вмешиваться. Я набросила черную шубу, оставив её слегка расстегнутой — мне хотелось чувствовать этот контраст между мягким мехом и пронизывающим, ледяным воздухом, который уже нетерпеливо ждал меня за дверью.
Как только я распахнула дверь, город встретил меня густой темнотой и холодом. Семь утра — время, когда мир еще не успел проснуться, а небо над головой напоминало тяжелое, размытое чернильное пятно. Фонари горели тусклым, болезненно-желтым светом, выхватывая из темноты лишь обрывки газет, гонимые ветром, да серый асфальт. Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара, моментально растворяясь в сырости.
Я шла быстро, стук моих каблуков по асфальту звучал неестественно громко в этой звенящей пустоте. Мимо закрытых, с опущенными роллетами магазинов, мимо безликих, спящих домов. Улица казалась декорацией к фильму, который я уже видела, но никак не могла досмотреть до конца.
Мысли настойчиво возвращались к Илье. Какой будет наш разговор сегодня? Как подобрать слова, когда само имя Ланы ощущается как удар под дых? Я пыталась выстроить логическую цепочку, но всё путалось. Где она сейчас? Как? Эти вопросы наслаивались друг на друга, превращаясь в густой, неразличимый шум, который заглушал даже хруст замерзшего гравия под подошвами моих ботинок.
Вскоре впереди показалась серая громада школы. Ворота были открыты, но двор — абсолютно пуст. Никого. В такое раннее время здесь почти никого не бывает, и эта ранняя тишина казалась почти осязаемой.
Я зашла в школу, и запах коридоров — смесь старой бумаги, пыли и резкого дезинфицирующего средства — ударил в нос. В раздевалке я была совсем одна. Я стянула шубу, повесила её на крючок и глубоко выдохнула, чувствуя, как плечи, до этого напряженные, наконец немного расслабились.
Но легче не стало. Напротив, голова разболелась еще сильнее, пульсируя в такт каждому шагу. Я направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Школа была полупустой, вымершей, и эта гнетущая тишина коридоров давила на виски, словно воздух здесь стал плотным и тяжелым.
Поднявшись на второй этаж, я почувствовала, как гул в голове усилился. Пришлось натянуть на лицо дежурную, вежливую маску — в коридоре уже начали появляться учителя. Кивнув историчке и пробормотав что-то вроде «доброе утро, Светлана Петровна», я миновала холл и толкнула тяжелую дверь кабинета.
Внутри было непривычно тихо, пахло пылью и остаточным ароматом мела. Класс был почти пуст. У окна на первом ряду, купаясь в скудном утреннем свете, сидела Маша, уткнувшись в телефон. Свечение экрана отражалось в её безразличных глазах. Я бросила сумку на свою парту и подошла ближе, заглядывая в её сторону.
— Ты давно здесь торчишь? — спросила я, скрестив руки на груди.
Маша даже не соизволила поднять голову. Она просто коротко кивнула, продолжая свайпать ленту, будто я была пустым местом.
«Ну и мразотная тварь, конечно» — пронеслось в голове, пока я закатывала глаза, разворачиваясь к ней спиной. Никакого уважения, никакой эмпатии, даже в такие дни. Типичная Маша.
Постепенно класс начал заполняться. Появился шум, смешки, скрип отодвигаемых стульев, но эта суета казалась мне какой-то чужеродной. Я села на вторую парту третьего ряда, выпрямила спину, чувствуя, как напряжение струной натянуто вдоль позвоночника. Его всё еще не было. И эта пустота за задней партой давила сильнее, чем любой шум.
В класс вошла Наталья Федоровна, наша классная руководительница. Женщина старой закалки, она всегда начинала с каких-то бумажек. Сев за свое место, она начала деловито перебирать документы, не обращая внимания на гул класса.
Наконец, прозвенел звонок. Начались «Разговоры о важном». Ирония ситуации заключалась в том, что «важное» для всех нас — это экзамены, оценки, поведение — было настолько мелким по сравнению с тем, что случилось вчера, что хотелось просто встать и выйти.
Наталья Федоровна даже не подняла головы от журнала.
— Лиса, проведи перекличку, я пока отчеты добью, — бросила она будничным тоном.
Класс стих. Я встала, взяла распечатанный список и почувствовала, как листок слегка дрожит в руках. Мой голос звучал глухо, отчужденно. Я монотонно перечисляла фамилии, ставя галочки напротив тех, кто был, и кружки — напротив тех, кто прогуливал.
— ...Ставский, — я сделала паузу, глядя на пустую парту, — Черкас?
На секунду в классе повисла звенящая тишина. В воздухе отчетливо чувствовался запах приближающейся грозы. И тут — резкий стук в дверь. Она распахнулась, впуская в душный класс прохладный коридорный сквозняк.
В проёме стоял Илья. Растрёпанные волосы, черный худи, который выглядел как траурная броня, черные джинсы. Он выглядел так, будто только что сбежал из эпицентра ночного кошмара, но при этом на его губах играла легкая, почти небрежная улыбка. Ни следа той боли, которую он демонстрировал вчера.
— Здрасте, Наталья Федоровна, — прохрипел он, потирая затылок. Голос звучал так, будто он прокурил всю ночь. — Извините за опоздание. Проспал.
Наталья Федоровна, наконец, оторвалась от бумаг и окинула его тяжелым взглядом поверх очков.
— Черкас, — холодно отчеканила она, — еще раз проспишь — я буду звонить родителям и просить твою маму заходить к тебе в спальню лично. Ты меня понял?
Илья лишь пренебрежительно закатил глаза. В этом жесте было столько демонстративного безразличия, что даже учительница на секунду осеклась. Не говоря больше ни слова, он прошел мимо меня. Я чувствовала, как от него тянет холодом и чем-то неуловимо горьким.
Он плюхнулся на заднюю парту, с грохотом кинул рюкзак на пол и сразу же откинулся на спинку стула, уже вполголоса перебрасываясь фразами со своими кентами. А я так и осталась стоять с этим списком в руках, чувствуя, как внутри меня, несмотря на напускную строгость, всё переворачивается от одного вида его спины. Он вернулся, но вернулся ли он к реальности? Или просто надел ту же маску, что и я?
Пока я закончила с этой формальной перекличкой, кабинет окончательно превратился в гудящий улей. Кто-то перекидывался бумажками, кто-то обсуждал планы на вечер, класс наполнился тем самым хаотичным шумом, который обычно предвещает начало бурного дня. Я отложила список на край стола, разгладила юбку и вернулась на свое место. Спина привычно оставалась прямой, как натянутая струна, — это была моя защита.
Я бросила взгляд на заднюю парту. Черкас сидел так, словно находился у себя в гостиной: ноги вытянуты далеко вперед, перегораживая проход, корпус откинут на спинку стула, а сам он, низко склонившись к Ставскому, о чем-то яростно спорил, периодически взрываясь коротким, хриплым смехом. Казалось, ему вообще плевать, что идет урок, что Наталья Федоровна здесь и что обстановка накалена до предела.
Учительница, не отрываясь от документов, плавно откинулась на спинку своего кресла и обвела класс цепким, ироничным взглядом. Она не терпела, когда ей мешали.
— Черкас, — её голос прозвучал удивительно мягко, почти ласково, но от этого стало только страшнее.
— А чего это ты там в задних рядах разлегся? Иди-ка ко мне. Раз уж сидеть молча — это непосильная задача для твоего организма, будешь стоять рядом со мной. Для развития осанки.
В классе моментально стихло. Илья, который только что смеялся, резко замолчал и перевел взгляд на учительницу. На его лице появилось выражение глубокого, почти оскорбленного непонимания.
— Да ладно, Наталья Федоровна, — заныл он, поднимаясь с места с демонстративной ленцой. — Я вообще ничего не делал! Сидел, никого не трогал, просто…
— Просто смеялся громче всех, — закончила она за него, даже не повысив голоса. — Встань прямо за моей спиной. И не двигайся, пока не наступит просветление. Или пока я не разрешу сесть.
Он нехотя поплелся к доске, что-то недовольно бубня себе под нос. Встав за спиной у учительницы, он начал осматривать класс — с такой важной, почти хозяйской физиономией, что я не выдержала. Сначала из груди вырвался короткий смешок, а потом я просто прикрыла рот рукой, чтобы сдержать улыбку. Но я была не одна. По рядам пробежала волна хихиканья.
Но громче всех, как всегда, не выдержал Ставский. Он просто сполз под парту от смеха, заливаясь так, что его плечи ходили ходуном.
Наталья Федоровна медленно повернула голову в его сторону. В её глазах играли чертики.
— Ставский, мальчик мой, — проговорила она, растягивая слова в сладкой, почти медовой улыбке.
— Ты, я вижу, тоже жаждешь моего общества? Выходи. Негоже друзей разлучать.
Ставский побледнел, перестал смеяться и тут же перешел в режим защиты:
— Да я-то тут при чем?! Это всё Черкас! Он меня смешит, я просто сидел…
— Ой, да ладно тебе, — Илья, стоящий позади учительницы, подал голос, даже не глядя на него. — Чего ты гонишь? Ты сам первый начал ржать как конь.
— Замолчите оба, — отрезала учительница, кивнув Ставскому на место рядом с Ильей.
Когда Ставский, бурча проклятия под нос, встал у доски, картина стала окончательно сюрреалистичной. Двое главных нарушителей спокойствия стояли перед всем классом как два болвана. Илья, засунув руки в карманы черной толстовки и опустив голову, пытался сохранить серьезное лицо, но его плечи мелко дрожали — он давился смехом. Ставский, стоявший чуть поодаль, смотрел в пол, стараясь не встречаться взглядом с учительницей.
В классе стояла тишина, прерываемая лишь редкими смешками с задних парт, но я смотрела на них и чувствовала странную смесь раздражения и какого-то болезненного интереса. Илья стоял там, в центре внимания, такой же небрежный и неуязвимый, каким я привыкла его видеть. И даже стоя у доски в качестве наказания, он умудрялся выглядеть так, будто это не он провинился, а весь мир просто не в состоянии оценить его «юмор».
Когда Илья, даже не пытаясь сдержаться, бросил на Ставского очередной многозначительный взгляд, того прорвало окончательно. Его смех был не просто шумом — это был какой-то истеричный, срывающийся на визг гогот, который мгновенно заполнил всё пространство кабинета, вытесняя остатки учебной тишины.
Наталья Федоровна медленно, почти грациозно развернулась в своем кресле. Она не кричала. Она просто подперла рукой подбородок, и этот жест, сопровождаемый ледяным, изучающим взглядом, заставил Ставского поперхнуться собственным весельем.
— Мальчик мой, — вкрадчиво, почти ласково начала она, и от этого тона у меня внутри всё сжалось, — что же тебя так веселит? У нас урок, а не стендап-шоу. Раз уж ты решил поделиться радостью, давай, рассказывай всему классу. Мы все хотим посмеяться.
Ставский, моментально растеряв свою браваду, заерзал на месте. Его глаза забегали по классу, лихорадочно ища спасательный круг, за который можно было бы ухватиться. И он нашел — жертву, на которую можно свалить вину.
— Да вот, Акбарова! — выпалил он, тыча в меня пальцем, словно это могло отсрочить неизбежное. — Она сидит и смеется, а я — «виновник торжества»? Я смеялся ровно секунду, а стою тут уже пять минут! Это несправедливо!
Класс взорвался. Это был тот самый момент, когда напряжение, копившееся с начала урока, выплеснулось наружу. Все — от зубрилок с первой парты до хулиганов с камчатки — начали хохотать. Я тоже не выдержала, прикрывая лицо ладонями, чувствуя, как плечи трясутся от смеха.
— Я смеюсь тихо, а ты — как конь в цирке, — бросила я, едва дыша от смеха, не в силах скрыть свою реакцию.
Наталья Федоровна перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула опасная искорка.
— Акбарова, еще одно слово, и ты окажешься на его месте, — отрезала она, и я мгновенно замолкла, хотя в уголках губ всё еще играла предательская улыбка.
— Хватит. До конца урока — полная тишина.
Оставшееся время тянулось мучительно, как патока. Смех застрял где-то в горле, вызывая болезненные спазмы, но мы держались.
Когда, наконец, прозвенел спасительный звонок, учительница даже не взглянула в сторону доски.
— Черкас, — сухо бросила она, когда мы начали собираться, — еще раз я увижу этот цирк — будешь стоять за дверью. Всю четверть. Я понятно выражаюсь?
Илья ничего не ответил. Он даже не стал дожидаться конца фразы, с силой схватил рюкзак, закинул его на плечо и буквально вылетел из класса, создавая вокруг себя вихрь из раздражения и энергии. Я последовала за ним, чувствуя, как на меня наваливается гул школьных коридоров. Школа ожила: толпы учеников, топот ног, шум, гам — этот хаос, странным образом, принес мне облегчение, смывая остатки кабинетного напряжения.
Я медленно продвигалась сквозь поток людей, сканируя толпу, когда мой взгляд наткнулся на него. Илья стоял возле подоконника, в окружении компании, но всё мое внимание поглотила «декорация» рядом с ним. Какая-то белобрысая девица, в вульгарно короткой черной юбке и блузке, которая выглядела так, будто её купили на распродаже уцененных вещей. Она висела на нем, как дешевый аксессуар, а её рука — бледная, с ярким маникюром — нагло покоилась на его плече.
Илья смотрел на неё с той самой ленивой, снисходительной ухмылкой, от которой мне захотелось не то что блевать, а просто стереть это выражение с его лица. Я почувствовала, как внутри закипает холодная, острая ярость.
Я подошла к ним, не замедляя шага. Мой взгляд, направленный на эту девицу, был полон такой нескрываемой брезгливости, что она на секунду замерла, её пальцы на плече Ильи дрогнули. Я одарила её кривой, омерзительной улыбкой, от которой её лицо стало еще бледнее, а затем резко повернулась к Илье.
— За мной, — мой голос прозвучал как удар хлыста, четко и безапелляционно. — Бо я тебе ноги переломаю, бестолочь.
Я развернулась, не дожидаясь ответа, и зашагала прочь, даже не проверяя, идет ли он. Но за спиной я услышала характерный звук: тяжелые, резкие шаги, за которыми следовало напряженное молчание. Он шел следом, и я чувствовала, как в коридоре, притихшем от моего тона, люди расступаются, пропуская нас.
Я вела его по коридорам, словно провинившегося пса на невидимом поводке, игнорируя недоуменные взгляды проходящих мимо учеников. Тишина в женском туалете встретила нас гулким эхом; здесь пахло дешевым освежителем воздуха, смешанным с сыростью старых труб — запах, который всегда казался мне домом в моменты, когда нужно было спрятаться от мира.
Я вошла первой, резким движением проверяя кабинки, и, убедившись в пустоте, махнула ему рукой. Илья замешкался, на его лице промелькнула тень скепсиса.
— Да заходи уже, идиота кусок! — процедила я, теряя терпение. — Я прикрою, если кто попрется.
Он шагнул внутрь, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто заходил в логово льва. Дверь захлопнулась, отрезав нас от школьной суеты. Мои каблуки гулко били по кафелю, каждый звук отдавался в висках — пульсирующая боль никуда не делась.
— Тебе чего надо-то? — Илья выдохнул этот вопрос лениво, почти равнодушно. Он потянулся к карману, выудил пачку сигарет, и в тусклом свете ламп чиркнул зажигалкой. Едкий дым моментально заполнил маленькое пространство, поплыв к потолку серыми кольцами. Он небрежно поправил волосы, откидывая их назад, и посмотрел на меня с таким выражением, будто я была досадной помехой в его скучном расписании.
Меня передернуло. Это его напускное спокойствие действовало как красная тряпка на быка.
— Что значит, что надо? — я шагнула к нему, сокращая дистанцию до критической. Внутри всё кипело, слова рвались наружу, обжигая горло. — Черкас, ты реально издеваешься? Ты вчера писал нам... ты признался в дерьме, в котором тонешь! Проблемы с родителями, вещества, этот твой бесконечный суицидальный тон... Ты хоть на секунду задумываешься, в каком состоянии сейчас Лана? Она места себе не находит!
Он поднял взгляд, и на мгновение я увидела в его глазах пустоту, настолько глубокую, что стало страшно. Он выпустил струю дыма, которая окутала нас обоих, словно прозрачная пелена.
— Мне всё равно, — бросил он, лениво откинув голову на кафельную стену. Его плечи опустились, а голос прозвучал как приговор — плоский, лишенный всяких эмоций.
Я в ярости хлопнула ладонями по бедрам, сжав их в кулаки.
— Ты идиот? — мой голос сорвался на хрип. — Она твоя подруга! Она переживает так, будто это её жизнь летит под откос!
Илья перевел взгляд на меня, и в уголках его губ на секунду дрогнула улыбка. Она была кривой, больной, вымученной, лишенной капли искренности.
— Не надо переживать, — тихо произнес он, глядя сквозь меня. — Я же жив. Пока что.
Эта фраза ударила сильнее любого оскорбления. Внутри меня что-то оборвалось — смесь гнева, страха и дикой, почти животной потребности вытрясти из него дурь, заставить его почувствовать хоть что-то.
— Если ты продолжишь так обращаться с ней, — я подалась вперед, впечатывая каждое слово в тишину туалета, — я тебе твой кадык вырву, чмошник.
Я резко поправила ремешок сумки, чувствуя, как ткань впивается в плечо. Илья медленно потушил сигарету о пол, раздавив её носком ботинка с таким хрустом, от которого у меня мурашки побежали по спине. Он сделал шаг ко мне.
Дистанция сократилась настолько, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах табака, въевшийся в его худи. Он был выше, и теперь, глядя на него снизу вверх, я видела, как играют желваки на его скулах. Страх? Его не было. Было только странное, густое напряжение, от которого не хватало воздуха.
Он не ответил на угрозу. Он просто замер, глядя прямо в мои глаза, словно искал в них ответ на вопрос, который сам боялся озвучить. В зеркале напротив отражались две фигуры: я — с перекошенным от ярости лицом, и он — с этой его вечно приклеенной маской безразличия, которая сейчас, в этой тесноте, начала стремительно трескаться.
Тишину, царившую в туалете, можно было резать ножом. Казалось, мир вокруг перестал существовать, оставив нас один на один в этом стерильном, холодном пространстве, где даже время замедлило свой ход, ожидая, что же произойдет дальше.