Анатомия гнили.
Мы замерли. В этом маленьком, пропитанном запахом хлорки и дешевого табака пространстве время буквально застыло, превращаясь в вязкую, давящую субстанцию. Мы смотрели друг другу в глаза так долго, что воздух между нами, казалось, начал искрить от напряжения. Внутри меня всё скрутилось в болезненный узел: от его безразличия, от этой душной атмосферы, от того, что он так старательно убивал себя, находясь в сантиметре от меня.
Меня накрыло тошнотой — не физической, а какой-то глубинной, экзистенциальной брезгливостью к этому моменту, к этому месту, к нему самому. Я почувствовала, как к горлу подступает желчь, и, чтобы не выдать своей слабости, резко отвела взгляд. Закрыла глаза на секунду, глубоко вдохнула ледяной, пропитанный дымом воздух, собирая остатки своей ледяной брони. Когда я открыла глаза, он уже развернулся, собираясь уйти. Его плечи были опущены, в движениях читалась усталость человека, который больше не хочет притворяться.
— Илья, стой, — голос прозвучал неестественно твердо, как щелчок затвора.
Он замер, не оборачиваясь. По его спине я видела, как он сжал челюсти. Я сделала шаг вперед, вновь вставая прямо перед ним, преграждая путь. Теперь я видела его профиль — напряженный, почти болезненный.
— Расскажи, — произнесла я, понизив голос до холодного, почти шепчущего тона, от которого у него должны были побежать мурашки по коже.
— Выговорись. Ты же гниешь изнутри, Черкас. Ты носишь в себе эту черноту, как драгоценность, и она сжирает тебя быстрее, чем любые вещества. Этот твой фальшивый смех, эта маска «мне всё равно»… ты же сам понимаешь, насколько это жалко выглядит со стороны?
Он резко развернулся. Его глаза, обычно пустые и холодные, сейчас полыхнули таким диким, животным бешенством, что любой другой отшатнулся бы. Он запустил пальцы в волосы, с силой потянув их вниз, словно пытаясь содрать с себя кожу.
— Да что, сука, тебе рассказать, а?! — его голос сорвался на хрип, ударяясь о кафельные стены.
— Тебе, блять, подробно расписать, как они меня пиздили? Как выворачивали кости, пока я ползал по полу? Или тебе дать полный отчет, почему я хочу сдохнуть каждый раз, когда открываю глаза? Тебе шоу нужно?!
Он орал, его лицо исказилось в гримасе боли и ярости, но я даже не моргнула. Я стояла, не шелохнувшись, впитывая его крик, как лед впитывает тепло, оставаясь холодной и непроницаемой. Мой взгляд был пригвожден к его зрачкам.
— Да, — спокойно, чеканя каждое слово, ответила я. — Расскажи всё. Про родителей, про боль, про то, как тебя ломали. Выплюнь это из себя. Сорвись, разнеси тут всё к чертям, если тебе так будет легче, но перестань делать вид, что ты железный. Потому что ты не железный, Илья. Ты просто сломленный мальчишка, который боится даже признаться себе в том, что нуждается в помощи.
На секунду в туалете повисла оглушительная тишина. Он смотрел на меня так, будто я только что ударила его ножом под ребра. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на ужас — не от моих слов, а от правды, которую я вытащила наружу. А потом он просто развернулся и вылетел из туалета, хлопнув дверью так, что в кабинах задребезжали замки.
Я закатила глаза, чувствуя, как внутри разливается холодное удовлетворение. Он не выдержал. Его броня треснула, и это было началом.
Я вышла вслед за ним, уверенно ступая по кафелю. Школьный коридор встретил меня привычным шумом, но я не видела никого, кроме его черного худи, мелькающего в толпе. Я ускорилась, догнала его в паре метров от лестницы и рывком схватила за край капюшона, заставляя остановиться. Он дернулся, готовый снова взорваться, но я не дала ему шанса.
— Пока ты не выскажешься, ты так и будешь этим куском дерьма, которым пытаешься казаться, — произнесла я с ледяным спокойствием, глядя ему прямо в глаза.
Я отпустила его худи быстрее, чем он успел перехватить мою руку, и, не оглядываясь, пошла вперед.
Дойдя до кабинета алгебры, я на секунду замерла в дверях, окидывая класс ленивым, почти брезгливым взглядом. Там, внутри, кипела жизнь: кучка серых, безликих подростков, которые не стоили даже того, чтобы я запомнила их имена. Для меня они были просто декорациями, фоновым шумом, который никак не влиял на мою реальность. Я поправила лямку сумки и уже собиралась проплыть мимо, чтобы занять свое стратегическое место, как вдруг чья-то рука бесцеремонно коснулась моего плеча.
Я дернулась. Инстинктивно, резко, как натянутая струна. Физический контакт с кем-либо сейчас казался мне осквернением.
— Чего ты какая-то помятая, Акбарова? — раздался за спиной ленивый, тягучий голос. Это был мой «приятель» из девятого, который, видимо, решил, что имеет право вторгаться в мой личный периметр. Он небрежно опирался о стену, глядя на меня сверху вниз с той самой самоуверенной ухмылкой, которая в другие дни могла бы меня развлечь, но сегодня лишь раздражала.
Я медленно развернулась, одарив его взглядом, от которого температура в коридоре, казалось, упала на пару градусов. Сложила руки на груди, выстраивая невидимый, но прочный барьер.
— Тебе делать нечего? Иди погуляй, пока я не начала жалеть, что вообще позволила тебе подойти, — ответила я, растянув губы в холодной, едва заметной улыбке, которая не доходила до глаз. Мой голос звучал отстраненно, как у человека, которому абсолютно плевать на собеседника.
Он лишь рассмеялся — хрипло, уверенно, явно не принимая мою колючесть на свой счет.
— Ой, да ладно тебе, не язви. Привет, подружаня, — он сделал шаг вперед, пытаясь притянуть меня в некое подобие дружеских объятий. Я отстранилась мгновенно, не давая ему нарушить мою дистанцию.
— Ты какими судьбами здесь? Тебя не было две недели, я уж думала, город от тебя наконец-то избавился, — бросила я, вскинув бровь. Мой тон был сухим, деловым, без тени привязанности.
Он снова хрипло хохотнул, засовывая руки в карманы своих широких джинс.
— Ну, как видишь, я еще здесь, живу, здравствую. На соревнованиях торчал, поэтому и выпал из эфира, — он беспечно пожал плечами, будто его отсутствие было чем-то незначительным.
— Ясно. Мир без тебя не рухнул, так что можешь не оправдываться, — ответила я с той же ленивой усмешкой, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует остаточное напряжение.
В этот момент прозвенел звонок. Резкий, оглушительный звук, отрезающий меня от этого нелепого диалога.
— Ой, всё, я попиздовал, а то учителя сейчас устроят разнос за опоздание, — он подмигнул мне, бросив на ходу небрежное «увидимся», и растворился в толпе, направляясь к своему кабинету.
Как только его спина скрылась за поворотом, моя «дружелюбная» маска сползла, словно её и не было. Лицо снова стало холодным, собранным и непроницаемым. «Ну и тормоз», — подумала я, отвернувшись от коридора.
Я толкнула дверь кабинета алгебры, чувствуя, как внутри меня вновь активируется режим полного контроля.
Я опустилась на свое привычное место во втором ряду у окна, чувствуя, как холод стекла слегка охлаждает лопатки через тонкую ткань блузки. Ритмичный стук каблуков по линолеуму, бормотание одноклассников — всё это сливалось в монотонный гул, от которого начинала ныть голова. Я методично разложила тетрадь, пенал, открыла учебник, создавая видимость прилежной ученицы, которой нет дела до школьных драм.
Учительница, Наталья Валентиновна, уткнулась в монитор, что-то сосредоточенно печатая. Класс постепенно заполнялся, уровень шума рос, но мой взгляд то и дело сканировал дверь. Десять минут прошло. Пятнадцать. Его не было. Ну где же его черти носят? Мои пальцы непроизвольно сжали ручку, оставляя на бумаге бессмысленный росчерк.
Наконец, в дверь постучали. Резко, без всякого уважения к учебному процессу. Дверь отворилась, и в класс ввалился Черкас. Выглядел он так, будто только что отвоевал войну и проиграл её: растрепанные волосы, сонная гримаса, руки в карманах.
— Здрасьте, Наталья Валентиновна, — прохрипел он, едва не зевая. — Я в медпункте был.
Учительница медленно подняла голову. В её взгляде, направленном на Илью, читалось такое количество яда, что хватило бы отравить всю школу. Она скрестила руки на груди, демонстративно рассматривая его помятую фигуру.
— И что же ты там потерял, Черкас? — процедила она, и в классе мгновенно стало тихо, как в склепе. — Свой мозг?
— А, зуб разболелся, — он улыбнулся — криво, вызывающе, — дали таблетку, теперь мне хорошо.
Он уже собрался прошествовать к своему месту, но Наталья Валентиновна перехватила его на полпути. Она лениво потянулась к столу и извлекла на свет канцелярские ножницы, многозначительно щелкнув ими в воздухе.
— Стоп, — её голос был обманчиво мягким. — Черкас, если ты не уберешь эту чёлку, я лично ножницами отстригу всё под корень. Включая твои нелепые надежды на то, что это выглядит стильно.
Илья, недовольно фыркнув, запустил пальцы в волосы, сгребая их назад в небрежном жесте, и, даже не удосужившись извиниться, плюхнулся на заднюю парту. Разумеется, рядом со Ставским. Через минуту оттуда донеслось приглушенное хихиканье.
Учительница даже не повернулась. Она просто дала задание: конспект по параграфу, потом упражнения. И тишина снова воцарилась в кабинете, нарушаемая лишь скрипом ручек и шепотком этой парочки с галёрки.
Я усердно выводила буквы, но краем уха слышала их перепалку. И тут Наталья Валентиновна, не отрываясь от своего компьютера, вдруг произнесла:
— Черкас.
Илья, который в этот момент явно отпускал какую-то сальную шуточку, вздрогнул и резко поднял голову.
— А? — отозвался он с наглой готовностью.
— Два, — отрезала она, даже не глядя на него.
Класс взорвался смехом. Я не удержалась и тоже прыснула, прикрыв рот ладонью — сцена была слишком комичной. Илья, казалось, даже опешил, его лицо вытянулось, а брови поползли на лоб.
— Да за что?! — возмущенно выдохнул он, насупившись. — Я тихо сидел! Я вообще ничего не делал!
Наталья Валентиновна наконец обернулась. Она медленно обвела класс взглядом, задержавшись на мне, а потом, с той самой хищной, предвкушающей улыбкой, посмотрела на Илью.
— Принеси-ка мне свою тетрадочку, Черкас, — пропела она, наслаждаясь его замешательством.
— Посмотрим, насколько «тихо» ты работал.
Я видела, как он медленно поднимается с места, сжимая в руке тетрадь. В воздухе отчетливо пахло катастрофой, и, честно говоря, я не могла дождаться, чтобы увидеть, как он выкрутится на этот раз.
Он небрежно, почти вальяжно подошел к учительскому столу, протягивая ей свою тетрадь, словно делал одолжение. Наталья Валентиновна даже не удостоила её вниманием: она лишь скользнула по страницам ледяным, пренебрежительным взглядом, прежде чем жирно вывести красной ручкой огромный знак вопроса — символ его академической несостоятельности.
— Ты даже соизволил списать нечисто, — отрезала она, поднимая на него взгляд, полный плохо скрываемого сарказма.
— Я не успел, у меня учебника нет, — буркнул он, уперев руки в бока и демонстративно надув губы.
Я не выдержала. Короткий, звенящий смешок сорвался с моих губ. Эта картина была настолько абсурдной, что сдержаться было выше моих сил. Черкас в роли невинной жертвы обстоятельств — это было даже смешнее, чем его глупые шутки.
Наталья Валентиновна перевела на меня мимолетный взгляд, а затем, снова сфокусировавшись на Илье, язвительно добавила:
— А у Ставского попросить — религия не позволяет? Или тебе и дату на доске подсказать, чтобы ты совсем не заблудился в этой реальности? Тебе помощь нужна, Черкас, или ты просто мастер находить оправдания своей лени?
Ставский, сидевший на задней парте, заливался беззвучным хохотом, едва не сползая под стол. Илья на секунду завис, поправил вечно падающую на глаза челку и, совершенно серьезно, с обезоруживающей невозмутимостью выпалил:
— А какое сегодня число, кстати?
В классе повисла секундная пауза, а потом воздух буквально взорвался от подавленного хихиканья. Наталья Валентиновна, казалось, даже оценила этот уровень наглости. Она лишь покачала головой, словно пытаясь понять, как природа вообще создала такой экземпляр.
— Дневник, — коротко бросила она, вытягивая руку. — Сюда.
Илья, недовольно проворчав что-то вроде «да за что мне всё это», обернулся к Ставскому. Тот, ухмыляясь, швырнул через весь класс потрёпанный дневник. Илья поймал его на лету и, не глядя, отдал учительнице. Она взяла ручку и, не торопясь, с каким-то садистским удовольствием начала выводить текст на странице.
— Пятое замечание в этой четверти, — озвучила она, не меняясь в лице. — Продолжай в том же духе, Черкас, и к концу года аттестат будешь получать в кабинете директора.
Она с силой захлопнула дневник и протянула его обратно. Илья забрал его, даже не глядя на запись, и, вернувшись на свое место, тихо засмеялся. Это был тот самый хриплый, безбашенный смех, от которого у меня внутри снова что-то болезненно екнуло. Он был как натянутая струна, готовая порваться в любой момент, но пока что — пока что он продолжал играть в эту опасную игру.
Весь остаток урока прошел под аккомпанемент приглушенного хихиканья, редких язвительных замечаний учительницы и общего ощущения, что мы все здесь — лишь актеры в дешевом спектакле. Когда прозвенел звонок, класс взорвался привычным шумом. Я не спешила. Медленно, с холодным расчетом сложила тетради в сумку, застегнула молнию и, бросив равнодушный взгляд на заднюю парту, где Черкас снова что-то активно обсуждал, покинула кабинет.
Школьный коридор напоминал террариум. Я лавировала между толпами, сохраняя безупречную осанку — моя броня, мой единственный способ выжить в этом хаосе. Где-то у кабинета физики меня перехватили.
— Привет, роднуль! — знакомый голос прозвучал как выстрел в тишине.
Это была Лера. Она возникла из ниоткуда, с той своей неизменной, слегка сумасшедшей энергией, которая так контрастировала с моим ледяным спокойствием. Она была воплощением подросткового «эстетик-шика»: широкие джинсы, массивные цепи на шее и этот её взгляд — вечно ищущий приключений. Она заключила меня в объятия, и на секунду, только на долю секунды, я позволила себе расслабиться в её тепле.
— Хай, — я ответила сдержанно, но в уголках губ заиграла крошечная, почти искренняя улыбка. — Пошли в туалет? Курнем.
Лера понимающе подмигнула, и мы, не сговариваясь, свернули в сторону санитарного узла. Зайдя в дальнюю кабинку, я щелкнула замком, отрезая нас от школьной суеты. Здесь пахло сыростью и освежителем воздуха, но для меня это место было своего рода алтарем. Я вытащила из сумки свой подик. Синтетический, сладковатый аромат пара мгновенно наполнил тесное пространство. Первая затяжка — и тревога, скребущая сердце с самого утра, начала отступать, растворяясь в густом тумане.
Лера, прислонившись к двери кабинки, тоже выпустила облако пара, задумчиво глядя в потолок.
— Ну, рассказывай, как ты? Что там на твоем личном горизонте? — спросила она, и в её голосе скользнуло неприкрытое любопытство.
Я выдохнула дым, наблюдая, как он медленно танцует под тусклой лампой.
— Да всё как обычно, — ответила я, глядя в пустоту. — Просто существую. Механически выполняю роль «хорошей девочки», пока внутри всё медленно выгорает.
Лера рассмеялась, но в её смехе была нотка грусти. Она смерила меня оценивающим взглядом.
— Господи, ты всегда будешь ходить с таким лицом, будто только что с похорон? Как настоящая покойница, честное слово.
Я медленно повернула к ней голову. Мои глаза, обычно пустые, на мгновение вспыхнули чем-то опасным. Уголки губ изогнулись в хищной, почти зловещей усмешке.
— Покойница, которая очень скоро станет кошмаром для всех, кто хоть немного расслабится, — тихо, с нажимом произнесла я.
Лера на секунду замерла, пораженная моей подачей, а потом снова расхохоталась.
— Ой, ну тебя, — она отмахнулась, переключаясь на более насущное.
— Кстати, пока я шла, такую сплетню выловила, ты афигеешь. Помнишь ту малую из 8б, Диану?
Я вопросительно изогнула бровь, готовясь услышать очередной бред.
— Так вот, эта овца вчера выставила сторис с моим бывшим, Димой, — Леру перекосило от негодования, она начала активно жестикулировать, чуть не выронив свой гаджет. — Ты представляешь? Они вместе, обнимашки-целовашки, всё как полагается. А я вчера, блять, видела его сообщения, где он писал, что ненавидит её, называл её шлюхой и говорил, что она даже близко его не интересует!
Она закатила глаза так, что, казалось, сейчас увидит собственный мозг.
— Ну, — я пожала плечами, чувствуя, как внутри просыпается привычное презрение к чужим играм. — Чего еще можно было ожидать от этого подглотыша? Он же пустой, как барабан, и гнилой насквозь. Они стоят друг друга, Лер. Пусть возятся в своей грязи, главное — подальше от нас.
Мы затянулись одновременно, и облако сладкого, приторного пара медленно расползлось под потолком, смешиваясь с запахом старого кафеля. Лера, одетая в свою типичную оверсайз-худи, с кучей цепей на шее, прищурилась, глядя на меня сквозь эту дымку. Её глаза — вечно бегающие, полные жажды драмы — сейчас внимательно изучали мое лицо, пытаясь разгадать, что же скрывается за этим ледяным фасадом.
— Ты не понимаешь, — она нервно смахнула экран телефона, который до этого ярко светился в полумраке кабинки.
— Я вчера, когда это увидела, чуть телефон об стену не разбила. Просто смотри.
Она ткнула меня экраном в лицо. На снимке — этот клоун Дима. Он обнимал Диану за талию так, будто она была последней надеждой человечества, а на его лице сияла та самая фальшивая улыбка, которую он когда-то приберегал только для меня. Диана, разукрашенная как новогодняя елка, смотрела в камеру с таким видом, будто выиграла лотерею.
— Видишь? — Лера нервно усмехнулась, пряча телефон обратно в карман. — Он же мне неделю назад клялся, что она «просто неприятная девка, от которой тошнит». И что мы имеем теперь? «Любовь всей жизни» в сторис, сердечки, все дела. Ну не гниль ли?
Я медленно выпустила струю пара, наблюдая, как она завивается причудливыми кольцами. Внутри меня не было ни ревности, ни обиды — только холодное, почти научное презрение.
— Гниль — это мягко сказано, — я лениво качнула головой. — Это дешевая театральщина. Понимаешь, Лер, люди вроде Димы — они как флюгеры. Им нужно, чтобы их кто-то гладил по голове, кто-то ими восхищался, даже если это восхищение пахнет дешевым парфюмом и фальшью. Он не с ней потому, что она ему нравится. Он с ней, потому что она удобная, доступная и создает иллюзию, что он — крутой парень с девчонкой.
Лера задумчиво хмыкнула, глядя на свои ботинки.
— А она? Она же знала, что он мой бывший. Она ведь в глаза мне улыбалась, когда мы в столовке пересекались.
— Она — классическая подстилка, — отрезала я, мой голос звучал как лезвие. — Ей нужно самоутвердиться. Для неё «отбить» — это единственный способ почувствовать свою значимость. Ты злишься, потому что воспринимаешь это как предательство. А я смотрю на это как на... низкопробный сериал. Смешно до тошноты. Дима — тряпка, она — пустышка. Они нашли друг друга в этой помойке. Так что, Лер, выдохни. Ты просто избавилась от балласта, а этот балласт сам поплыл к мусору.
Я затушила подик, чувствуя, как внутри немного отпустило. Разговор с Лерой всегда действовал на меня как холодный душ: она выплескивала эмоции, а я систематизировала их, превращая в холодные факты.
— Знаешь, — она посмотрела на меня с легкой иронией, — иногда мне кажется, что ты вообще никого не любишь. Ни друзей, ни парней. Ты как будто смотришь на всё это сверху, как кукловод.
Я усмехнулась, поправляя воротник своей блузки, убеждаясь, что ни один волосок не выбился из моего идеального пучка.
— Любовь — это уязвимость, Лер. А я не могу позволить себе такую роскошь. Мне нужно держать дистанцию, чтобы не превратиться в тех, о ком мы только что говорили.
Я толкнула дверцу кабинки, и мы вышли к зеркалу. Я достала зеркальце и поправила блеск на губах. Лицо снова приняло выражение полной невозмутимости — маска была на месте, броня была крепка.
— Пойдем, — я подмигнула ей, уже полностью переключившись на предстоящий урок.
— Физика сама себя не прогуляет, а мне еще нужно придумать, как сделать так, чтобы день прошел не как полное дерьмо.
Мы вышли из туалета, и я снова стала той самой безупречной Акбаровой, на которую смотрели с уважением и легким страхом. Никто не должен был знать, что внутри меня кипит ярость, а мысли то и дело возвращаются к Черкасу, который, в отличие от Димы, даже не пытался притворяться хорошим. И эта его искренняя, дикая гниль... черт, она притягивала куда больше, чем вся эта школьная фальшь.