Глава 17
Через неделю
Вся наша группа: Яна, Лена, Фил, Даня, Макс, Платонов, Влада, Женя, Дрочер(Гена), Я(Алёна) и Даша. Всё утихомирилось Никита мой парень, не смотрел на Дашу. Но Даша меня бесила.
Ледяной ветер ворвался в комнату, когда Даша распахнула дверь — её смех разрезал тишину, как нож. Никита вздрогнул, отводя взгляд от телефона, и я почувствовала, как под ребрами закипает что-то чёрное, вязкое.
— Ой, Алёнка, ты тут? — Даша закатила глаза, поправляя вырез на футболке. — А я думала, вы с Никитой уже ушли. Задротиться к Гене, что ли?
Фил хмыкнул в углу, развалившись на диване, пальцы Макса замерли над сигаретой. Платонов лениво цедил пиво, наблюдая за мной через стекло бутылки, как рептилия. Лена и Яна переглянулись, Влада уткнулась в телефон, а Женя тихо насвистывал мелодию, которую я ненавидела.
— Он мой, — выдохнула я, смотря прямо на Дашу. — Просто напоминаю.
Никита качнул головой, но не сказал ни слова — он всегда молчал, когда пахло жареным. Я взяла его за руку и потянула к выходу, чувствуя на спине взгляд Даши — липкий, маслянистый, будто она уже раздевала его глазами.
— Да ладно тебе, Алёнка, — прошептал Даня, когда я проходила мимо. — Мы же не враги.
Я остановилась, повернулась к нему — к его нахальной ухмылке, к этим вечно насмешливым глазам, которые всё видят и ничего не говорят.
— Скажи это Гене, когда он в очередной раз будет драить туалет после ваших игр, — ответила я. — Вы все — клоуны. Только я тут главный режиссёр.
Дрочер — Гена, вечно багровый, с трясущимися руками — поднял голову от телефона, и на его лице мелькнуло что-то похожее на страх.
— Никого я не приглашал, — пролепетал он.
— Заткнись, — отрезала я. — Ты — меньший из зол.
Мы вышли в коридор, и дверь захлопнулась, отрезав нас от общего шума. Я прижала Никиту к стене, чувствуя, как его пульс бьётся под моими пальцами.
— Ты смотрел на неё, — шепнула я, почти касаясь губами его уха. — Не смей.
Он попытался что-то сказать, но я заставила его замолчать поцелуем — горьким, влажным, полным обещания. Где-то за дверью заиграла музыка, и я знала: Даша уже танцует, уже кружит вокруг чужого огня, разжигая новый пожар.
Но сегодня — я держу спички.
Когда наши губы разорвались, Никита выдохнул с хрипом — его зрачки расширились, как у зверя, загнанного в угол, и я знала: он мой. Каждой клеткой, каждой дрожью в пальцах, которой он сжимал мою талию. Я провела ногтями по его шее, оставляя красные полосы — метки, которые Даша увидит завтра, когда будет облизывать его взглядом.
— Ты дрожишь, — усмехнулась я, отступая на шаг. — Боишься, что я сожгу всё дотла?
Он молчал. Всегда молчал, когда я превращалась в эту версию себя — с острыми зубами и ледяными глазами. Но я видела, как дергается кадык, как пальцы сжимаются в кулаки.
Где-то внутри, под лестницей, заиграл телефон — противная трель, которую я знала наизусть. Дашин рингтон. Она звонила ему, прямо сейчас, пока он стоял передо мной, раздавленный моей ревностью.
— Не бери, — сказала я, хотя он даже не потянулся к карману. — Она хочет услышать твой голос. Представить, что ты шепчешь ей в темноте.
Никита мотнул головой, и я рассмеялась — резко, как стекло, разбивающееся об асфальт.
— Ты думаешь, я не знаю, что было вчера? — я шагнула к нему, вжимая его в стену сильнее. — Ваша «случайная» встреча в парке. Её рука на твоем колене. Ты даже не отодвинулся.
Он побледнел. Хорошо. Пусть знает, что я вижу всё — каждое движение, каждую улыбку, каждый взгляд, который она крадет у меня.
— Алёна, это ничего не значило, — выдохнул он, наконец находя голос. — Она просто…
— Просто трахает тебя глазами? — перебила я. — Просто ждет, когда я отвернусь, чтобы залезть к тебе в штаны?
Я взяла его за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.
— Слушай сюда, Никита. Если я узнаю, что ты хоть раз посмотрел на неё дольше трех секунд — я выжгу эту хату дотла. Вместе с ней. Вместе с тобой.
Он сглотнул, и я почувствовала, как его пульс бьется под моими пальцами — быстро, испуганно, но с ноткой возбуждения.
— Ты меня понял?
Кивок.
Я отпустила его и развернулась к двери, за которой всё еще играла музыка. Даша уже наверняка танцует с кем-то другим — может, с Платоновым, может, с Данькой. Она всегда разжигает новый пожар, когда гаснет старый.
Но я — главный режиссёр.
И сегодня я напишу новый сценарий. С кровью, потом и дымом.
Я открыла дверь и шагнула обратно в ад, чувствуя, как Никита следует за мной, как побитая собака.
— Даша, дорогая, — произнесла я сладким голосом, перекрывая музыку. — Пойдем покурим. Нам есть о чем поговорить.
Её глаза вспыхнули — вызов, страх, предвкушение.
Искры полетели.
Даша стряхнула пепел с сигареты — нервно, торопливо, как будто хотела сжечь пальцы вместе с табаком. Мы стояли на крыльце, где клубы сигаретного дыма путались с вечерним туманом, создавая сцену, достойную старого нуара. Только вместо револьвера у меня был взгляд — острый, как скальпель.
— Ты ничего не докажешь, — выдохнула она, выпуская дым в лицо мне. — Это просто игра.
— Игры кончились, — я выбила сигарету из её пальцев, наблюдая, как она гаснет в луже. — Ты думала, я не замечу? Что я слепая?
Даша усмехнулась — её губы скривились в знакомой улыбке стервы, привыкшей брать чужое.
— Заметить — не значит понять, Алёна. Твой Никита устал от этой клетки. Он хочет свободы.
Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние до предела. Сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался стальным, как нож, который я прятала в сумочке — просто на всякий случай.
— Свобода? — я рассмеялась, резко, почти истерично. — Ты называешь это свободой? Ты просто кукловодка в дешёвом платье, которая думает, что может украсть у меня всё.
Даша отступила, спина упёрлась в холодную стену. Её зрачки расширились — в них читалась паника, смешанная с адреналином.
— Алёна, не делай глупостей.
— Глупости — это когда ты прижималась к нему в парке вчера вечером. — Я провела пальцем по её губам, чувствуя вкус помады, которую она украла у меня неделю назад. — А сейчас — правосудие.
Никита вышел на крыльцо, застыл, увидев нас. Его лицо побелело — он понимал, что стало пешкой в этой партии, которую мы разыгрывали с Дашей годами.
— Девочки, — начал он, голос срывался на хрип. — Остановитесь.
— Заткнись, — одновременно выдохнули мы, не сводя друг с другом глаз.
В тишине, которая повисла между нами, я слышала, как колотится её сердце — быстро, испуганно, с ноткой возбуждения от опасности. Она играла с огнём слишком долго, и теперь пламя лизало ей пятки.
Я протянула руку, коснулась её щеки — жестом почти ласковым, почти материнским.
— Ты думала, я режиссёр только на сцене, — прошептала я, наклоняясь к её уху. — Нет, детка. Моя пьеса идёт везде. И твоя роль скоро закончится.
Даша сглотнула, её дыхание стало рваным.
— Что ты сделаешь? — еле слышно спросила она.
Я улыбнулась — самой жестокой из своих улыбок.
— Увидишь. Спектакль начинается.
Я отступила на шаг, разрывая зрительный контакт с Дашей, чтобы перевести дух. Туман оседал на коже холодной росой, а воздух пах озоном — предвестник грозы, которая сейчас разразится не только в небе. Никита стоял на крыльце, вжавшись в косяк, словно пытался стать частью стены, раствориться в досках, за которые так отчаянно цеплялся.
— Ты думаешь, я поведу тебя к нему в спальню, устрою скандал, разобью посуду? — я затянулась последней затяжкой из воздуха, пальцы дрожали от пустоты. — Нет, Даша. Я — режиссёр, который знает, когда убрать со сцены лишний реквизит.
Даша скрестила руки на груди, пытаясь восстановить маску высокомерия, но её нервный смех выдавал её с головой.
— Ты ничего не сможешь мне сделать, Алёна. У нас общий бизнес, общие счета, общие секреты. Ты привязана ко мне, как и я к тебе.
— Ошибаешься, — я вытащила из кармана плаща сложенный вдвое лист бумаги. Он пожелтел по краям, вымок от вечерней сырости, но слова на нём были чёткими, как приговор. — Ты забыла, что я подписывала договор аренды этого особняка. Ты в музей пришла, девочка. А я — директор.
Её глаза расширились, когда я развернула лист, показывая подпись. Даша рванулась ко мне, пытаясь вырвать бумагу, но я отступила, и её пальцы вцепились только в мой рукав.
— Ты блефуешь, — прошипела она.
— Блефую? — я рассмеялась, встряхнув лист перед её лицом. — Завтра утром приедет оценщик. А через неделю этот дом снесут под новый торговый центр. И ты останешься без крыши над головой, без денег, без Никиты.
Я повернулась к Никите — он стоял бледный, как полотно, и кусал губу до крови.
— А ты, дорогой, — голос зазвучал металлом, — выбираешь прямо сейчас. Либо ты уходишь с ней, без гроша в кармане, в пустоту. Либо возвращаешься в постель, где тебя ждут, и забываешь, что существуют другие женщины.
Ветер рванул туман, открывая луну — острую, как лезвие. Даша смотрела на меня с ненавистью, смешанной с уважением. Она знала: я не шучу. Каждый мой шаг был продуман до миллиметра. Она думала, что играет со мной, но на самом деле я вела её к краю пропасти, где она должна была сделать выбор: прыгнуть или встать на колени.
Никита взял меня за руку и мы ушли домой.
— Алён, я буду только с тобой, завтра мы вместе поговорим с этой Дашей. — сказал Никита. — Я устал уже косячить, а потом возвращать тебя, почему все лезут к нам?
— Никит, просто забудем их, и всё главное что мы у друг-друга есть.