Глава 6
Спустя месяц в центре
Я проходила туда месяц, было интересно, всё, парни стали играть в футбол, и выигрывать матчи. Но мне пришлось уходить. Я ушла незаметно из центра, никому не сказав кроме Яны, так как мой срок кончился. Но не надолго через 1,5 месяца, я опять натворила херню с наркотой, и загремела в центр, тот же самый! Моя группа сидела на лекции у - Эдуарда. Я вошла не заметно как и ушла. В зале было темно, свет был выключен. Я подошла к включателю и включила свет.
Свет ударил по лицам, выхватив из темноты застывшую сцену: Никита, прижимающий Яну, её рука на его груди, его губы у её виска. Ком в горле. Я сглотнула, но улыбка не сошла с лица — приклеилась, как вторая кожа.
— Чего в темноте сидите? - сказала я, улыбаясь, я посмотрела на Никиту и увидела что он обнимает Яну, "Что опять? Как Яна могла?".
— Алёнаа, быстро ты - сказала Яна, с улыбкой.
Яна вспорхнула с колен Никиты, подлетела ко мне, обняла. От неё пахло его одеколоном — этот запах я узнала бы в респираторе. Знакомый, как вкус собственной крови.
Все меня встретили с объятьями и улыбками, кроме - Никиты. Он смотрел на меня с отвращением, как-будто не рад, и не знал меня всю жизнь, меня это смутило.
— Алёна, твою мать, — Эдуард хлопнул ладонью по столу, но в голосе сквозила усталая усмешка. — Ты издеваешься? Месяц не прошёл.
— Полтора, если точнее, — я пожала плечами, скидывая рюкзак. — Соскучилась по вашим рожам.
Группа засмеялась. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то предложил забить место в углу. Все как тогда. Почти как тогда. Только Никита сидел каменный, пальцы впились в колени, и на меня — ноль внимания. Будто я призрак, который засветился в комнате не вовремя.
— Чего он такой кислый? — шепнула я Ленке, когда мы расселись.
Та покосилась на Никиту, потом на меня, и её лицо стало странным — жалость пополам с виной.
— Ты же ушла, Алён. Свалила, не попрощавшись. Он тогда два дня с катушек слетел. Ковалёв орал, что сорвёт программу…
— И? — я чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное, вязкое. — Он же не один тут. Вон, Яну утешил. Оперативно.
Ленка вздохнула и отвернулась.
Эдуард что-то вещал про лекцию, про мотивацию, про то, что у меня последний шанс. Я не слушала. Смотрела на затылок Никиты — как напряжены его плечи, как он не оборачивается. Раньше он чувствовал мой взгляд кожей. Раньше он находил меня в любой толпе.
Теперь — стена.
После лекции все потянулись в столовую. Я задержалась у двери, ждала. Никита встал последним, поправил футболку, и наши глаза встретились. В его взгляде — не злость. Не обида. Что-то хуже.
Пустота.
— Привет, — сказала я тихо.
Он прошёл мимо, плечом задел косяк, не оглянулся. Шаги стихли в коридоре.
Я стояла и чувствовала, как центр снова смыкается вокруг меня, как стены становятся ближе. Я вернулась. Но всё уже другое. Потому что я предала не правила. Я предала его. И, кажется, это та херня, которую не исправить никакой лекцией.
Стекло и бензин
Я догнала его в конце коридора, у пожарного выхода. Рука сама легла на металлическую перекладину двери, преграждая путь.
— Никит, давай поговорим.
Он остановился. Секунду стоял спиной — статуя, высеченная из льда и бетона. Потом медленно повернулся. В полумраке аварийного освещения его глаза казались двумя черными дырами, всасывающими свет.
— О чем? — голос ровный, как лезвие. — О том, как ты свалила без прощания? Или о том, что тебе плевать?
— Мне не плевать.
— Правда? — он шагнул вперед, и я вжалась в дверь. — Тогда где ты была, Алён? Когда я искал тебя по всему центру? Когда Ковалёв орал, что я облажался? Когда я сидел на скамейке у входа и ждал, что ты выйдешь?
— Мой срок кончился, — шепот сорвался с губ сиплым выдохом. — Меня выпустили.
— И ты не могла сказать? Написать? Позвонить?
— Мне было стыдно, — я опустила голову, уставившись на его кроссовки. — Я натворила херни. Я думала, ты меня забудешь.
— Забуду? — его голос дрогнул, разбился о тишину коридора. — Ты серьезно?
Я подняла глаза. В его взгляде пустота треснула — оттуда хлынуло что-то горячее, обжигающее. Не злость. Боль. Такая, от которой перехватывает горло.
— Прости, — выдохнула я.
— Поздно, — он мотнул головой, и в этом движении было столько безнадеги, что я почувствовала, как внутри что-то обрывается. — Ты ушла. Я привык. А тут снова ты, снова улыбка, снова ломаешь.
— Я не собираюсь уходить.
— Соберешься, — в голосе сталь и усталость человека, который знает, о чем говорит. — Как только центр надоест, как только станет скучно. Ты всегда так делаешь.
Он развернулся и пошел прочь. Я смотрела на его спину, на то, как напряжены лопатки под футболкой, как сжаты кулаки.
На лестнице я услышала его голос, когда он проходил мимо Яны, стоящей у входа в столовую. Она что-то сказала, он улыбнулся. Улыбка была теплой. Настоящей.
Я отвернулась и зашла в туалет. Закрыла кабинку, села на крышку унитаза и уставилась в белую плитку.
«Ты же знала, что так будет, — сказал внутренний голос, насмешливый и злой. — Знала и вернулась. Дура».
Дверь кабинки дернулась. Я подняла глаза — через щель виднелись чьи-то ноги.
— Алён? — голос Яны. Мягкий, с привкусом вины. — Ты как?
— Нормально.
— Врешь.
Я молчала. Внутри все горело, как после удара током. Я вернулась в центр. Но мое место здесь уже заняли. И я сама отдала его.
Я просидела в кабинке, пока пальцы не онемели от сжатого в кулаке края куртки. В голове — белый шум, смешанный с голосом Никиты. «Ты всегда так делаешь». Будто ножом по внутренней стороне запястья — тонко, точно, не до крови, но до кости.
Щелчок замка. Я вышла. Яна стояла у раковины, красила губы матовой помадой, глядя на меня в зеркало.
— Он не злой, — сказала она, не оборачиваясь. — Он просто устал.
— Я знаю.
— Ты правда вернулась насовсем?
Я посмотрела на своё отражение. Под глазами тени, в зрачках — пустота, но в углу губ спряталась упрямая складка.
— Да.
Яна хмыкнула, убрала помаду в карман халата и повернулась. Взгляд — рентген, просвечивающий кожу и мышцы.
— Тогда не жди, что он сам подойдёт. Иди и бейся.
Она вышла, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло запахом жареного лука и дешёвого кофе. Центр жил своей жизнью — звон посуды, голоса, смех. А я стояла в дверях туалета, как призрак, забывший дорогу в свой мир.
Я нашла его в нашем любимом месте. Он стоял, опершись спиной о стену, затягиваясь сигаретой так глубоко, будто хотел выжечь лёгкие. Дым вытекал из ноздрей, стелился серой пеленой.
— Ты курить бросила, — сказал он, не глядя.
— Бросила.
— А зря. Сейчас бы затянулась и успокоилась.
— Я не курю, чтобы успокаиваться. Я курю, чтобы думать.
Он повернул голову. В полутьме его лицо казалось вырезанным из старого дерева — трещины, морщины, усталость.
— И чего надумала?
Я подошла ближе. Взяла сигарету из его пальцев — он не сопротивлялся, только дёрнулся, когда мои пальцы коснулись его. Затянулась. Горький дым наполнил рот, спустился в грудь, разбудил старую привычку.
— Я надумала, что ты прав. Я всегда ухожу. Но не потому, что мне скучно. А потому, что слишком страшно остаться.
Он смотрел на меня. В его глазах плавали блики от фонаря за окном — жёлтые, как глаза бродячей собаки.
— А сейчас не страшно?
— Страшно, — я вернула сигарету, и наши пальцы встретились на секунду. — Но я хочу попробовать перестать убегать.
Он долго молчал. Докурил. Раздавил бычок об стену. И вдруг шагнул вперёд — так резко, что я вжалась в дверной косяк. Но он не ударил, не обнял. Просто стоял рядом, и я чувствовала жар его тела через сантиметр воздуха.
— Алён, — голос сел, стал хриплым, почти шёпотом. — Ты хоть понимаешь, что когда ты ушла, я каждую ночь просыпался и смотрел на дверь. Думал, войдёшь.
— А я не вошла.
— Нет. — Он коснулся моего подбородка, заставил поднять лицо. — Но сейчас ты стоишь здесь. И я не знаю, верить тебе или нет.
— Не верь, — я услышала собственный голос со стороны — чужой, ломкий. — Просто дай мне шанс доказать.
Он убрал руку. Отступил на шаг. В глазах — борьба. С собой. Со мной. С прошлым.
— Хорошо, — сказал он — и в этом слове было столько же надежды, сколько страха. — Начнём сначала. Но если сбежишь — я не пойду искать. Во второй раз — не пойду.
Я кивнула. И впервые за полгода почувствовала, что дышу полной грудью.
День того дня, когда я ушла незаметно
У парней был матч, я ушла так как это был мой последний день в центре по комиссии. Мы с Никитой хотели встретится после матча и обговорить все, когда кончился первый тайм, я подошла к Никите и поцеловала его как в последний раз. Я его сказала "Никит, встретимся после матча и поговорим", он был согласен, вовремя игры я ушла. Никита искал меня глазами пока играл, а меня не было, он облажался. Ковалёв наорал, Никита ушёл, сидел на том самом месте где мы договаривались встретится и поговорить. А меня нет.. Я ушла незаметно, сказав только Яне. Которая получается сказала Никите.