Дилан
-
Я молился, чтобы суббота не наступила, но это было так же неизбежно, как смена времён года. К сожалению.
Я приехал на сорок минут позже. Намеренное опоздание - моя единственная защита. За это время Лина успеет выговориться, осушит пару коктейлей и перестанет высматривать меня с надеждой у входа. Я терпеть не могу, когда на меня смотрят с надеждой и ждут. Надежда всегда требует действий, а я слишком плох в том, чтобы оправдывать чужие ожидания.
Я паркую свою машину через дорогу от входа в клуб. Так я буду уверен что выезд не заблокирует какой-нибудь пьяный водитель, и я смогу спокойно уехать не дожидаясь встречи с ним. У входа в клуб столпилась компания курящих парней и трущихся рядом девушек в коротких юбках. Я тщательно обхожу их по широкой дуге, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Если кто-нибудь из них заденет меня своей рукой, мне придётся вернуться домой и снова сдирать с себя кожу в ванной. А я обещал Лине.
На улице тепло, но на мне всё равно рубашка, закрывающая почти все открытые участки тела: кисти рук всё равно остались открытыми, и я невольно сжимаю пальцы, надеясь, что это не будет проблемой. Это было моей броней и способом спрятаться от внешнего мира.
Мне приходится отстоять небольшую очередь, которая, к моему счастью продвигалась достаточно быстро. Я то и дело, оглядывался через плечо, следя, чтобы никто не подошел слишком близко. Я прохожу внутрь и быстро осознаю, что это было ошибкой.
-
Тяжёлая дверь клуба захлопывается за спиной, и тишина улицы мгновенно исчезает, сменяясь гулом толпы и басами музыки. Басы были настолько сильными, что я мог их не только слышать, но и ощущать грудной клеткой, и моё сердце невольно подстроилось под этот кошмарный бит. Внутри всё сжалось от этого ощущения, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не развернуться и не уйти прямо сейчас. Всего час.
Внутри было темно, но это была не та уютная темнота моей квартиры. Это была смесь из вспышек стробоскопов, запаха алкоголя и дыма из пушек, который тут же заставлял почувствовать нехватку воздуха. Кислорода было критически мало, и я боролся между желанием расстегнуть верхнюю пуговицу, дабы дать себе возможность сделать глубокий вдох, и желанием застегнуться ещё плотнее, хотя я и так был закрыт до самого подбородка. Воздух казался использованным, чужим.
Моей "брони" оказалось критически мало.
Люди вокруг двигались хаотично. Они спокойно размахивали руками, прикасаясь друг к другу телами, руками, ногами - для них это был танец, а для меня - словно летящие снаряды, от которых я должен был уворачиваться.
Люди не задумываются о том, какое же это блаженство - не чувствовать ожоги от чужого тепла. Я ненадолго замер у входа, вжимаясь в стену позади себя, и на мгновение закрыл глаза. Нужно было просто найти Лину и уйти туда, где меньше всего людей, хотя это казалось невозможным. Один час. Шестьдесят минут в этом адском котле, и я смогу вернуться в свою стерильную ванну.
Я сделал шаг вперед, спрятав руки в карманы и выставив плечи чуть вперёд, как ледокол, который собирается разломить лёд перед собой.
Я продвигался через основной зал, и каждое сокращение дистанции с толпой отзывалось во мне отвращением. Здесь, "внизу", люди казались мне особенно неприятными. Я наблюдал их липкие ладони, потные тела, чувствовал запах этого пота, смешанный воедино, и неприятно-сладкий аромат вейпов. Это было кашей из биологических ароматов, где каждый стремился раствориться друг в друге. Грязь была не только в воздухе и на полу, а также в движениях этих людей. Они были слишком размашистыми, слишком дёрганными, словно они бились в конвульсиях, извиваясь в такт музыке.
Лестница на второй этаж в VIP-зону выглядела как вход в рай. С каждым шагом, который поднимал меня выше, я чувствовал, как воздух словно очищается, давая возможность дышать чуть свободнее, несмотря на появившуюся лёгкую одышку. Люди наверху воспринимались иначе, были другими в отличие от "нижних". Нет, они не переставали быть для меня опасными "источниками тепла", но они были... чище. Запах дорогого парфюма отлично скрывал их природу, а пространство между столиками было гораздо больше, чтобы никто не смел нарушить границы личного пространства без спроса. Для меня деньги - это не про цифры на счету и даже не про богатство. За них можно покупать себе пространство, чтобы оставаться подальше от людей и быть нетронутым.
Я зашёл в полумрак VIP-ложи, где уже сидела Лина со своими друзьями. Вцепившись пальцами в ткань внутри карманов, я сделал несколько циклов дыхания. Вдох - раз. Вдох - два. Три. Четыре. Я стараюсь просто дышать ровно, чтобы не слететь с катушек прямо здесь.
-
Я ещё не успел до конца выровнять своё дыхание, как заметил, что Лина перевела на меня свой взгляд и тут же широко улыбнулась. Её лицо озарилось такой радостью, что мне стало некомфортно от того, с какой тяжестью мне далось решение прийти сюда. Она буквально вскочила с дивана и тут же направилась в мою сторону. Её серебряное платье сверкало, и под вспышками стробоскопов оно выглядело словно металлическое.
Она резко затормозила в паре шагов от меня, немного покачиваясь из стороны в сторону. Она знала мои границы, но алкоголь чуть притупил её осторожность, делая её более уязвимой. От неё пахло вишнёвыми духами и сладким коктейлем, а её тёмные волосы, аккуратно уложенные, немного растрепались. Её тёмные глаза искрили пьяным светом, словно улыбались мне. Вечерний макияж уже слегка поплыл - скорее всего, после активных танцев. Но это не делало её хуже, лишь придавало ей вызывающе-весёлый вид.
- Пришёл! - выкрикнула она так, что её голос, полный восторга, почти перекрыл звуки музыки.
- Я обещал, Лина. С днём рождения, - мне пришлось постараться, чтобы мой голос звучал ровно.
Лина недовольно цокнула и закатила глаза, не переставая улыбаться. Она протянула руки, словно маргинал на вокзале, просящий милостыню.
- Я жду подарок! - улыбнулась она и слегка хихикнула, глядя прямо в мои глаза.
Я вздохнул и из внутреннего кармана пиджака достал увесистую бархатную коробочку бордового цвета. Вручил её Лине, тщательно следя за тем, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. Она тут же открыла подарок, и её глаза засветились ещё ярче - на секунду где-то внутри меня стало тепло. Внутри лежал антикварный серебряный бинокль 1923 года. Изящная резьба и линзы, которые повидали множество спектаклей задолго до нашего рождения.
- Вау... - она сказала это так тихо, что я не услышал, а лишь прочитал по её губам. - Он прекрасен, Дилан. - Она снова так широко улыбнулась, что я не смог сдержать лёгкую довольную ухмылку от того, что мне удалось ей угодить.
Она поднесла бинокль к глазам, рассматривая танцующую толпу внизу, и рассмеялась. Для неё, как для будущей актрисы, эта вещь имела огромное значение, открывая двери в другую эпоху. Я не понимал его художественной ценности, ведь для меня это был всего лишь кусок металла, и всё же я воспринимал его "чище", чем остальных присутствующих здесь.
-
Прошло всего пятнадцать минут, но для меня они превратились в бесконечность. Это было долгой и мучительной пыткой. Я сидел, судорожно поглядывая на часы, и осознание того, что прошла лишь одна четвертая времени, заставило меня поморщиться. Время тянулось словно смола, поглощая мою душу, будто внутрь меня залили раскалённую лаву. Я сидел, пытаясь буквально слиться с кожаной обивкой дивана, вжимаясь в него всем телом. Я разместился специально подальше от прохода, чтобы избежать случайных разговоров или, что еще хуже, - чужих прикосновений. Я снова взглянул на циферблат, и мне показалось, что секундная стрелка движется в замедленном режиме, словно она наслаждается моими страданиями либо же страдает так же сильно, как и я.
Лина увлечённо общалась с друзьями, иногда строила глазки каким-то парням. Я старался даже не смотреть в её сторону, боясь выдать себя, чтобы она не подумала, будто я заинтересован в разговоре с ней или её компанией. Это давало мне небольшую передышку, но во рту ужасно пересохло. Привкус этого грязного запаха, пропущенного через множество чужих лёгких, оседал на языке неприятным, липким налётом. Мне срочно нужно было сделать глоток воды, чтобы прополоскать этот противный вкус, скопившийся у меня во рту. Каждый вдох давался с трудом, словно я фильтровал через себя чужую жизнь.
Я осторожно встал, оглядываясь по сторонам, словно на меня в любой момент мог прилететь снаряд. Мой взгляд был прикован к барной стойке - конечная точка, до которой мне нужно было сделать всего пару десятков шагов, параллельно избегая любых случайных контактов. Я двигался осторожно, но быстро, лавируя между столами, обходя стороной чьи-то пьяные тела. И я почти дошёл, но реальность решила нанести свой удар и попала точно в цель.
Из-за угла, слишком резко и шатаясь, вышел парень. Его движения были размашистыми и абсолютно хаотичными, а взор - мутным и направленным в пол. Он не просто шёл - он плыл, совсем не контролируя собственное тело. Я попытался уклониться и обойти его, но было слишком поздно. Он врезался в моё плечо, и в нос тут же ударил резкий запах крепкого алкоголя, пота и чего-то кислого, похожего на рвоту. Ткань рубашки под его весом мгновенно вжалась в мою кожу.
- Ой, сорян, бро! - пробормотал он, подняв на меня свой пьяный взгляд и, насколько ему позволили силы, вскинул руки в знак капитуляции, снова едва не задев мой подбородок.
Сука. Сука. Сука. Сука.
Меня мгновенно накрыло. К горлу подкатил горячий ком тошноты, а сердце словно переместилось в желудок и начало яростно пульсировать там, отдаваясь болью в рёбрах. Место прикосновения горело так, будто меня прижгли калёным железом. Даже сквозь плотный слой одежды я, казалось, почувствовал его липкие и влажные ладони.
- Свали с дороги, - сквозь зубы выплюнул я, глядя на его обмякшее тело сверху вниз. В этот момент я искренне ненавидел его за само существование.
Он что-то ещё пробормотал, но я его уже не слушал. Желание пить отвалилось напрочь, оставляя меня с неприятным ощущением спазма в горле и "пылающим" от контакта с этим ублюдком плечом.
Хотелось не просто уйти - хотелось содрать с себя эту рубашку прямо здесь и погрузиться с головой под ледяную воду, чтобы она попыталась смыть с меня этот ужас.
Я развернулся и почти бегом бросился обратно. Снова сел в тот же самый угол, до боли вжимаясь в прохладный кожаный диван, сжимая кулаки. Еще сорок пять минут. Мать нашу, Лина, я ненавижу этот день.
-
Я сижу в самом дальнем углу, буквально вжавшись спиной в кожу дивана, которая чуть поскрипывает при моих движениях. Мне жизненно необходимо чувствовать эту опору позади себя, потому что только она гарантирует, что никто не сможет возникнуть у меня за спиной, невидимый и опасный. Гладкая поверхность кожаного дивана ощущается гораздо приятнее, чем любая человеческая компания, а прикосновения к ней для меня безболезненны.
Сверху я смотрю на копошащуюся внизу толпу людей, которые продолжают бесконечно двигаться. Я чувствую себя камнем на дне реки. Вода - грязная, мутная, вонючая - протекает мимо меня, обтекая мои плечи: поток лиц, липких взглядов и хаотичных движений. Сама река полна мусора: обрывков фраз, запаха алкоголя и бессмысленного шума, который бьет по вискам, отдаваясь неприятным спазмом в горле. Сейчас все эти люди - одно целое, смешанное воедино. Я же просто нахожусь в своем вакууме, выстроив невидимый барьер и защищаясь даже от самой маленькой мусоринки, которая может попасть в меня. Я отдельно. Вне течения. Я - инородный объект в этой массе мусора, который река никогда не сможет размыть. Я смотрю на них, и мне кажется, что я единственный, кто здесь действительно чист.
Плечо, которого коснулся тот ублюдок у бара, всё ещё неприятно пульсирует тягучей болью и зудит, как после ожога крапивой. Мне кажется, я физически ощущаю, как его пот, пропитанный алкоголем и табаком, просачивается сквозь слои моей защиты, впитывается в кожу и загрязняет мою кровь, делая меня таким же мерзким и отвратительным. Я судорожно тру это место ладонью, скрытой в перчатке, пытаясь соскрести с себя это ощущение, освободить себя от него, но понимаю, что оно сидит где-то глубже, чем просто на поверхности. Я считаю каждую секунду, превращаясь в живые часы. Еще тридцать восемь минут. Я делаю вдох, опять пропуская через себя этот спёртый, тяжёлый воздух, который, кажется, уже можно было прожевать.
И вдруг...
Мои рецепторы словно прошибает электрическим током. Позвоночник пронзает ударом, заставляющим меня выпрямиться и замереть, переставая дышать. Тот самый запах. Едва уловимый шлейф, который я поймал вчера от одежды Лины - тот, что заставил мою систему дать сбой, сейчас становится гуще и отчётливее. Он бесцеремонно врывается в мои лёгкие, напрочь стирая запах людского пота, алкоголя и дыма от вейпов, а я и не против. Этот аромат словно стерилизует пространство вокруг меня, позволяя мне делать более глубокие вдохи, не боясь запачкаться изнутри. Он пахнет чистотой, стерильностью, чем-то, что ощущается как свежевыстиранное бельё.
Мой мозг, привыкший только к сигналам опасности, впадает в ступор. Этот запах не вызывает тошноты. Он не пахнет "человеком" в моем привычном понимании. Он пахнет спасением. Я неосознанно подаюсь вперёд, жадно ловя остатки этого воздуха, будто это единственный кислород в горящем здании.
И тут я замечаю её.
Она не внизу, среди хаоса двигающихся тел. Она тут. Лейла находится совсем рядом, всего через пару диванов, на которых раскинулись другие люди. Её тёмно-синее платье переливается разными оттенками, когда на него попадают вспышки стробоскопов. Иногда оно выглядит чёрным, а иногда вспыхивает ярким океанским цветом. Я вижу линию её шеи, острые ключицы и идеально гладкую кожу. Её плечи выглядят особенно аккуратно, словно их вылепили из пластилина, бережно прорабатывая каждую деталь. Волосы волнами рассыпаны по плечам, и я невольно отмечаю, какими чистыми и мягкими они выглядят. Даже отсюда, сквозь мерцание, я чувствую, что они не пахнут этим заведением.
Её огромные серые глаза смеются над чьей-то очередной очень глупой шуткой. Я знаю её. Лина показывала мне еёфото много раз. Почти с пеной у рта доказывала, насколько Лейла талантлива, рассказывала что они вместе учатся, что у неё вечно нет ни гроша, но она не сдаётся, несмотря ни на что. Тогда я почти не слушал сестру, пропуская слова мимо ушей, потому что они не имели для меня никакого значения. Мне не хотелось знать о том, как моя сестра дружит с какой-то девушкой, которая напрямую связана с бедностью и грязью. Тогда я даже сторонился Лины, представляя, как Лейла касалась её, и опасаясь, что сейчас эта "зараза" перейдет ко мне. Сейчас же, напротив, я смотрю на неё и физически не могу заставить себя отвести взгляд.
Она двигается совсем иначе, чем все те, кого я встречал до этого момента. Её движения кажутся чище, плавнее по сравнению с ломаными скольжениями других тел, и в них нет той агрессии, которой пропитана толпа. Лейла просто слегка покачивает ногой и головой в такт басам, и в этом движении столько стерильности и грации, что я на секунду перестаю дышать, переставая видеть кого-либо, кроме неё. Она улыбается, и её губы, подкрашенные каким-то блеском, кажутся мне особенно тёплыми и живыми в этом бетонном склепе.
В моей голове случается короткое замыкание, вспыхивает запретный и совсем безумный кадр: я представляю, какие они на ощупь. Почти физически ощущаю их бархатистую мягкость и приятное тепло... и тут же прихожу в ужас от самого себя. Внутри резко вспыхивает ярость, злость на самого себя. Хочется встать и удариться головой об стену так, чтобы разбить лоб до кости и никогда не думать об этом больше. Как я - человек, который избегает любых случайных прикосновений, даже самых мимолётных, - думаю о добровольном физическом контакте? Но пугает меня больше всего то, что эта мысль не вызывает привычного отвращения, а лишь рождает приятное тепло внутри, смешанное с ненавистью к собственной слабости.
Почему именно она? Почему я смотрю на её открытые плечи и не чувствую удушающего омерзения? Почему мой желудок не сжимается в спазме, почему мне не хочется немедленно отвернуться, вымыть глаза с мылом и навсегда вытравить её образ из своей памяти?
Лейла смеётся, и этот чистый звук каким-то чудом долетает до меня даже сквозь грохот басов. Или мне это просто чудится? Моё сердце начинает биться чаще, разгоняя кровь по венам с бешеной скоростью, но это не привычная аритмия паники или страха. Это что-то иное. Что-то дикое и опасное, чему у меня просто нет названия в моем стерильном словаре. Словно внутри меня, за всеми этими слоями защитной одежды и выдуманных правил, наконец проснулось что-то по-настоящему живое. И оно голодно.
Я слежу за каждым её движением, превращаясь в безмолвного охотника, выслеживающего свою жертву. Я фиксирую каждый её жест, откладывая его глубоко в памяти. Вот она поправляет волосы, заправляя непослушную прядь за ухо, и часть волос цепляется за украшение в её мочке. Жест настолько будничный, что его бы никто и не заметил, но для меня сейчас он выглядит как благословение. Вот она делает глоток из своего бокала, и часть блеска с её губ остается отпечатком на краю стекла, а затем она медленно облизывает их, стирая капли влаги. Это мимолётное движение заставляет мой пульс ударить в виски с новой силой. Но самое страшное случается в следующую секунду: она касается руки Лины, буквально на мгновение, когда та о чём-то пошутила.
Она касается. Легко и просто. Без сомнения и без страха. Для неё это прикосновение такое же привычное, такое же естественное, как дыхание. Она не думает о том, что кожа - это барьер. Она просто живёт, обмениваясь своим теплом с окружающими, и для неё это ничего не стоит.
Внутри всё сжимается, пальцы сами собой сворачиваются в кулаки, и под чёрной тканью перчаток кожа начинает гореть. Только это совсем не тот жар, от которого у меня вспотели ладони, когда тот парень у бара врезался в меня. Нет - тут пламя злое, голодное, будто оно хочет сожрать меня изнутри. И в эту секунду я просто дико, до зубовного скрежета ненавижу всех этих людей, которые расселись вокруг неё. Потому что они рядом. Потому что они могут случайно толкнуть её локтем, почувствовать, как от неё пахнет, быть с ней - обычными, нормальными. У меня в груди всё кипит от жгучей зависти. Я бы прямо сейчас, не думая, отдал все свои деньги, все эти скучные стерильные активы, лишь бы ощутить то же, что чувствуют они. Хоть на миг стать таким, как все. Просто быть обычным.
Но я не такой. И это осознание бьёт молотом по голове - сильнее, чем самый тяжелый бас в клубе. Я как холодный камень, который валяется на дне мутной, вонючей реки. Никакое течение меня не сдвинет, не сделает частью этой живой жизни. Я заперт в своей собственной шкуре, застегнут на все пуговицы, замотан в ткань, в перчатки и в свою дурацкую, безумную башку. Моё место тут - в тени, в вакууме, где нет места жизни. И единственное, что мешает мне сейчас вскочить и убежать, спрятаться в тишине своей квартиры, где всё стерильно и мертво, - это её синее платье. Оно мерцает в темноте, как последний маяк в океане, когда вокруг - кромешный ад.
-
Я продолжаю сверлить её взглядом, намертво пригвоздив себя к её блестящему платью. В глазах начинает рябить, словно я только что чуть не потерял сознание от нехватки воздуха. Я абсолютно забываю о времени, о громкой, долбящей музыке и о том, как я, наверняка, странно и пугающе выгляжу со стороны. Мужчина в темной одежде, скрывающей его тело с ног до шеи, застывший в тени как статуя и не сводящий взгляда с одной цели - зрелище не для слабонервных. Но приличия - последнее, о чём мне хочется думать, когда я вижу её мимолетные движения. Даже то, как она моргает, кажется невероятно прекрасным и эстетичным.
Однако Лина... Лина с самого детства умела читать меня между строк, замечая любые, даже малейшие изменения в моём поведении. Боковым зрением я вижу, как она перехватывает мой взгляд, и я тут же ловлю её ответный взор. На её лице, румяном, с блестящими от алкоголя глазами, мгновенно расплывается хитрая, пьяная, почти победная улыбка. Её план сработал, и я понял: она поймала меня, словно рыбу на крючок.
Сука, Лина. Ты же клялась. Внутри закипает глухая, колючая ярость. Лина что-то шепчет Лейле на ухо, не отрывая от меня своего взгляда, отчего та заметно смущается и удивленно вскидывает брови. Лина хватает её за кисть руки - и от этого чужого, бесцеремонного прикосновения по моему собственному телу снова бегут противные мурашки. Сестра беспардонно тащит её в мою сторону. Я вижу, как Лейла слегка притормаживает, робко оглядываясь по сторонам, но покорно следует за моей нетрезвой сестрой, в глазах которой сейчас горят пьяная уверенность и та дерзость, которую я так сильно ненавижу.
Мой барьер трещит под напором этой пьяной наглости, которую позволяет себе Лина. Они пересекают разделяющее нас пространство, и каждый их шаг отдаётся усиленным ударом сердца и тупой, жгучей болью в лёгких, из-за которой становится тяжело дышать. Каждый шаг сестры и Лейлы - это глухой взрыв в моей голове. Секунды тянутся, словно густая и вязкая субстанция, и с их приближением эта вязкость заполняет всё вокруг.
Между мной и Лейлой остаётся критически мало расстояния. Оно ощущается смертельным, особенно для меня. Но я даже не могу пошевелиться. Не могу встать и уйти. Я оцепенел. Я вижу, как от её движения едва заметно колышется подол синего платья, вижу, как растерянно блуждает её взгляд, пока Лина с глупой, торжествующей улыбкой открывает рот, чтобы нас представить. Сестра явно собирается выдать очередную нетрезвую глупость, нарушить тишину, которую я так долго выстраивал... Они останавливаются у самого края моего дивана, и Лейла, ведомая Линой, оказывается так близко, что её тень полностью накрывает меня, отрезая последний путь к спасению.
Толпа здесь, в клубе, действует исключительно по своим правилам и законам, так что даже самая максимальная защита никогда не спасёт тебя. И даже если ты поставишь вокруг себя забор, рано или поздно поймёшь, что его больше нет, потому что здесь такие барьеры быстро разрушаются под натиском чужих тел.
В тот самый момент какая-то изрядно выпившая компания, шумно пробирающаяся к соседним столикам, кажется, полностью теряет контроль над своими телами. Один из парней - рослый, массивный, румяный от алкоголя - спотыкается о ножку дивана и со всего маху, утягивая за собой ещё пару людей, вваливается в наше и без того узкое, душное пространство. Он тяжело, грузно врезается в спину Лейлы, выбивая из неё короткий испуганный выдох и безжалостно толкая её прямо на меня. Всё происходит за считанные секунды, так что она физически не успевает среагировать. Тонкий каблук тут же скользит по полу, на который кто-то из этой же компании умудрился разлить свой коктейль, и девушка полностью теряет равновесие. Она летит вперёд, лицом вниз, инстинктивно выбрасывая руки перед собой, чтобы не врезаться головой в мою грудь или острый край стеклянного стола.
И я оказываюсь на её пути. Единственной преградой между ней и полом.
Я не знаю, как это произошло, я даже не успел ничего понять, но что-то в моей голове щёлкнуло, ослепляя рациональное мышление. Моё тело, которое годами, до автоматизма, тренировалось уклоняться, отпрыгивать, уворачиваться и сжиматься в защитный комок даже при виде самой незначительной угрозы, вдруг сработало совсем иначе - против меня, против самого себя. Мозг, который до этого работал без единой ошибки и всегда вовремя включал режим "беги или умри", сейчас просто отключился. Он проигнорировал эту угрозу и оставил меня без защиты. Словно я - только что вылупившийся птенец, которого собственная мать бросила на произвол судьбы в лесу, где повсюду хищники, а я ещё даже не научился жить.
Я не просто не отодвинулся, спасая свою стерильную шкуру. Я замер, пригвождённый к дивану, а затем, подчиняясь какому-то дикому, совершенно не свойственному мне импульсу, почти неосознанно подался навстречу её падающему телу. Вместо того чтобы выставить блок или закрыться, я раскрылся, ловя траекторию её падения, словно ждал этого момента всю свою чёртову жизнь. Словно вся моя гаптофобия, все мои выверенные правила и стены были лишь затянувшимся ожиданием именно этого столкновения.
Она падает прямо на меня, и я чувствую её запах - такой приятный, чистый и цветочный, заставляющий моё сердце чуть ли не выпрыгнуть из грудной клетки. Но это не единственная причина такого его поведения. Её ладонь - такая раскрытая, беззащитная, маленькая в сравнении с моей - с силой проезжает по плотному рукаву моего пиджака, задевая край перчатки и увлекая за собой манжет рубашки. Ткань задирается, оголяя участок бледной кожи, которая до этого не видела ничего, кроме приглушённого света моей квартиры. И в следующую долю секунды, когда её падение прекращается, она всем своим весом, всей раскрытой ладонью прижимается к этому открытому месту.
Кожа к коже. Прямо там, где находится моя быстро пульсирующая вена.
Без фильтров. Без защиты. Без латекса. Случилось то, от чего я бежал двенадцать чёртовых лет, выстраивая вокруг себя глухие крепости. Прямой контакт, которого я боялся больше смерти, больше физического уничтожения, произошёл на этом грязном клубном дивании. Моя оголённая плоть коснулась плоти другого человека.
Её пальцы - такие горячие, тонкие, по-настоящему живые - ложатся на мою руку, и в эту секунду время не просто замедляется, оно останавливается где-то на двадцать шестом кадре, который человеческий мозг обычно даже не способен уловить. Я чувствую её ладонь с такой точностью, словно во мне обострились совершенно новые, неизвестные мне до этого чувства: я чувствую её тепло, мягкость её кожи и даже пульсацию крови, которая бьётся прямо в моё обнажённое запястье. В нос мгновенно, словно ударом, прилетает запах - цветочный, сладкий, приятный, от которого все мои нервные окончания тут же бьют тревогу. Этот чистый, почти полностью стерильный аромат так бесцеремонно врывается в мои лёгкие, начисто выжигая из них запахи клуба, всю удушливую вонь чужого парфюма и липкого, грязного пота. Лейла пахнет так, словно она соткана из другого, не осквернённого этим миром вещества.
Я зажмуриваюсь. Инстинктивно заставляю все свои мышцы напрячься до предела. Я ожидаю, что сейчас мой желудок сведёт и он сожмётся в одну тонкую, судорожную трубочку, ожидаю, что кожа вспыхнет пожаром, словно покрываясь волдырями, и мне точно придётся сорваться и бежать домой прямо сейчас, чтобы часами смывать этот ужас с себя. Я приготовился к привычному, годами отрепетированному аду, к этой удушающей панической атаке, которая должна была разорвать меня на части.
Но мир взрывается совершенно по-другому.
Это не удар тока. И даже не ощущение того, что моя кожа покрывается волдырями. Это хуже, и в миллион раз сильнее. Это как если бы кто-то безжалостно, одним движением руки, вскрыл мою каменную грудь и залил туда лаву, расплавленное солнце - что-то невероятно горячее. Дофамин, адреналин, окситоцин - все эти сухие термины из учебников по биологии вдруг обретают форму физического экстаза. Безумная, оглушающая эйфория затапливает сознание, стирая из памяти всё прошлое до этого момента. Словно я двадцать четыре года своей жизни задыхался, дышал через какой-то грязный фильтр, и мне катастрофически не хватало воздуха, а сейчас его вырвали, позволяя сделать первый, свежий, чистый глоток кислорода.
Моё тело словно дремало двенадцать лет, а нервные окончания не реагировали ни на что. Теперь мне кажется, что даже тошнота от прикосновений других людей была просто плодом моего воображения, дабы я не сошёл с ума окончательно. Каждая клетка, каждая мышца, каждый дремавший нерв - всё мгновенно оживает, вибрируя от этого нереального, божественного кайфа. На кончиках пальцев начинает покалывать, а в ушах нарастает странный, глухой шум. Живое, густое тепло от её ладони ядовито-сладкой волной разливается по запястью, стремительно поднимается к плечу, обволакивает шею и обжигает лицо, заставляя кожу покраснеть.
У меня перехватывает дыхание, а колени просто подкашиваются, превращаясь в вату. Я судорожно вцепляюсь свободной рукой в кожаную обшивку дивана. Если бы я сейчас не сидел, я бы наверняка упал на колени прямо перед ней, и мне было бы абсолютно плевать, что скажут окружающие. Я больше не контролирую себя. Из груди вырывается звук - хриплый, болезненный, судорожный стон, который я сам от себя никогда не ожидал услышать. Это слишком остро. Слишком хорошо. Физическое наслаждение граничит с безумием, оно заполняет меня до самых краёв, и в эту секунду мне хочется ослепнуть, оглохнуть, умереть прямо здесь, на этом самом месте, лишь бы никогда, ни за что на свете не отпускать это космическое чувство.
И тут она резко отдёргивает руку, словно обожглась об меня. На её лице читались испуг и осознание того, что произошло.
Мир вокруг меня тут же становится холодным, серым, вновь грязным. Вспышка погасла. Тепло, накрывшее меня секунду назад, мгновенно исчезает, оставляя после себя пустоту, словно внутри меня образовалась огромная дыра. Мои рецепторы начинают натурально выть, требуя продолжения, требуя её. Ещё раз. Хотя бы на одну несчастную секунду. Я чувствую себя наркоманом, у которого отобрали дозу в самый пик кайфа.
-Ой, прости... Я не хотела, - испуганно тараторит она, поднимая руки вверх, будто оправдываясь.
Она смотрит на меня своими огромными, серыми глазами, а её лицо выражает испуг и замешательство. Уверен, ей никогда раньше не доводилось видеть, как взрослый мужчина так сильно боится чужих прикосновений и задыхается от них же.
Я не могу говорить. В горле сильно пересохло, а голосовые связки онемели, словно я всю жизнь молчал. Я судорожно сглатываю вязкую слюну, пытаясь вернуть себе голос, но ничего не выходит. Я медленно прижимаю руку, которой она коснулась, к своей груди, смотрю на своё запястье, всё ещё ощущая осадочное тепло от её пальцев. Хотя, возможно, мне лишь кажется. Кожа на этом месте зудит от удовольствия, и она пахнет ею. Чем-то оглушительно сладким.
- Ты в порядке? - её голос звучит мягко, но в нём отчётливо слышна тревога. - Тебе плохо?
Я слегка качаю головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить это странное оцепенение, и заставляю себя поднять глаза. Впервые за целую вечность я смотрю на живого человека почти в упор. Ближе, чем обычно. Я смотрю на неё не как на источник смертельной заразы или грязных бактерий, а как на своё единственное спасение. Мой взгляд превращается в камеру: я фиксирую каждую микроскопическую деталь её лица. Её приоткрытые от волнения губы, блестящие от алкоголя глаза и небольшую родинку на правой ключице.
-Кто ты? - спрашиваю я. Мой голос звучит надтреснуто, срываясь на какой-то глухой, сиплый шёпот, будто я действительно не разговаривал несколько долгих лет.
- Лейла, - отвечает она, чуть прищурившись от удивления. -Подруга Лины. Мы... мы знакомы заочно, кажется.
Лейла.
Лейла. Лейла. Лейла. Лейла.
Я повторяю её имя про себя, словно читаю молитву. Я запоминаю каждую букву и то мимолётное движение её губ, когда она произносит его.
Лейла.
Видя моё оцепенение, Лина обнимает Лейлу за плечи и уводит её, возвращая к компании друзей. Сестра даже не понимает, что только что полностью разрушила мой привычный мир и создала для меня новый, пугающий смысл существования. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы прямо сейчас не подорваться с дивана и не побежать за ней следом. У меня от напряжения даже слегка дёргается веко. Я готов упасть перед ней на колени, готов предложить ей любые, самые огромные суммы денег, лишь бы она согласилась коснуться меня ещё раз. Но я вовремя одёргиваю себя - я боюсь напугать её. Нельзя. Твою мать, сейчас нельзя! Мне хочется выть от этой беспомощности.
Лейла возвращается к своим друзьям, к своей обычной жизни, где люди бездумно касаются друг друга тысячи раз за день и даже не ценят этого чуда. А я остаюсь посреди этого шумного бетонного склепа. Я медленно возвращаюсь в эту болезненную реальность и вновь ощущаю противные, тяжёлые удары басов на своём теле.
Я медленно опускаю голову, чуть приподнимаю запястье к лицу и делаю глубокий, судорожный вдох.
Она пахнет цветами. Чистотой. Той самой абсолютной стерильностью, которую я годами безуспешно искал в литрах антисептиков, но неожиданно нашёл в её коже. Я сильнее сжимаю пальцы в кулак, пряча руку, словно это поможет удержать её запах подольше.
Я закрываю глаза. Внутри меня что-то окончательно ломается, с громким треском уничтожая все правила и запреты, по которым я жил последние двенадцать лет. В голове сильно шумит от переизбытка эмоций.
Я не знаю, что это было. Психоз, внушение или глупый сбой в организме. Но я знаю одно: моя жизнь только что бесповоротно разделилась на до и после. И назад дороги уже нет. Теперь мне нужно это тепло. Любой ценой. Даже если ради этого мне придётся сжечь всё вокруг.