Скрытая угроза: Тайна Ричарда

Кей держалась за ключицу — боль пульсировала в такт сердцебиению. Правый глаз тоже ныл: линза сдвинулась и царапала роговицу, из-за чего белок казался ярко-красным, будто по нему растеклись чернила. Ноги были ватными, каждое движение давалось с трудом.

Тим бегло осмотрел девушку, отмечая её состояние. Он задержал взгляд на правом глазу Кей — красном, воспалённом, словно капилляры лопнули от перенапряжения. Девушка почувствовала на себе его тяжёлый, нечитаемый взгляд. Она попыталась незаметно поправить линзу: закрыла правый глаз, отвернулась от Тима и сделала вид, будто просто чешет веко.

Сквозь прорези белой маски — гладкой, без единой эмоции, похожей на безликий слепок, — невозможно было понять, о чём он думает.

— Что у тебя с глазом? — спросил Тим ровным, бесстрастным тоном.

— Бывает такое, — ответила Кей, не поворачиваясь. — Для таких случаев у меня были капли, но домой, же меня не отпустят за каплями.

Она говорила нехотя, с отчётливым презрением. На самом деле она соврала: дело было не в случайности, а в линзе, которая сместилась. Но признаваться в этом она не собиралась.

Тим помолчал секунду, будто сверял её слова с каким-то внутренним протоколом.

— Пойдём. Я отведу тебя в твою комнату — приведёшь себя в порядок. Потом в больничный блок. Думаю, там найдутся капли.

Она пошла за Тимом, опустив глаза и оглядывая себя: руки грязные, лосины порваны в коленях, на ткани — пятна земли; толстовка тоже в грязи и поте, кроссовки испачканы, кое-где ещё виднелись комки сырой почвы. Она вздохнула, боясь представить, как выглядит её лицо при таком общем виде.

Подняв глаза, Кей увидела перед собой широкую спину мужчины: футболка плотно облегала мышцы, подчёркивая изгиб позвоночника и ту самую внутреннюю силу, от которой становилось только страшнее. Тим резко остановился, и Кей врезалась в него, ощутив, насколько твёрдым, будто отлитым из стали, было его тело.

— Вы закончили? — прозвучал вдруг яркий, звонкий голос. В нём слышались то ли насмешка, то ли азарт.

Но это сказал не Тим.

Тим не повысил голоса, но его тон стал ещё холоднее:

— Тебя это волнует?

Кей выглянула из-за спины Тима — и замерла. Перед ней стоял мужчина в белом худи и чёрных штанах. Его кожа была бледной, почти белой, веки — выжжены, а губы — багровыми и разорванными от уха до уха, образуя жуткую, застывшую улыбку. Длинные тёмные волосы обрамляли лицо, а большие, выразительные глаза смотрели на неё с пугающей живостью. Телосложение было стройным, подтянутым, но в нём чувствовалась скрытая энергия.

Кей разглядывала его, забыв, как дышать. Мужчина перевёл взгляд на девушку и весело бросил:

— Приветик.

Кей не ответила. Она смотрела на него, скованная страхом.

— У тебя рот разрезанный, — произнесла она, не веря собственным глазам.

— У меня рот разрезанный? — переспросил он с наигранным недоумением.

— У МЕНЯ РОТ РАЗРЕЗАННЫЙ!!! — внезапно выкрикнул мужчина. Он принялся ощупывать лицо руками, будто и, правда, не знал об этом. Затем посмотрел на Кей; по его глазам невозможно было сказать, испугался он или нет. В следующую секунду он снова заговорил тем же ярким, эксцентричным тоном: — Да, у меня рот разрезанный.

Кей смотрела на него — и вдруг в голове щёлкнуло. «Его голос… я слышала его в лесу. После удара…» Осознание ударило сильнее, чем сама боль. Страх отступил, вытесненный яростью.

— Это ты меня ударил по голове! — выкрикнула Кей, выходя из-за спины Тима.

Мужчина чуть попятился, но Кей понимала: он не боится. Он просто играет, наслаждается её реакцией, добавляет театральности.

— Ну, прости, — голос его ничуть не изменился, остался таким же беспечно-звонким. — Я не знал, что ты нужна. Думал, тебя на органы разберут. — Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.

— Прости?! Прости, блять?! — Кей сорвала с ноги кроссовок и замахнулась. — Ты первый из всей этой шайки сядешь на бутылку!

Она швырнула кроссовок в него. Мужчина ловко увернулся. Кей сорвала второй и тоже бросила; он перехватил его в воздухе и небрежно бросил на пол.

— Ты занятная. Рад, что тебя оставили в живых, — произнёс он всё с той же яркой, азартной интонацией. — Меня зовут Джефф.

— Мне не интересно твоё имя, — зло ответила Кей. Она рванулась вперёд, уже не сдерживая ярости: в голове созрел чёткий план — сбить его с ног и ударить в голову. Но она не успела: Тим поймал её за шкирку, легко, будто она ничего не весила.

— Думаю, хватит обмениваться любезностями, — сказал Тим всё так же холодно, но теперь в его голосе отчётливо слышалась насмешка. — У нас есть дела.

Джефф помахал рукой с той самой беспечной непосредственностью, с какой ребёнок машет незнакомцу, не понимая, что выглядит неуместно. Но стоило ему повернуться, как вся эта наивность будто осыпалась с него, как сухая краска: походка стала ровной, хищной, а плечи расправились так, что в нём проступило что-то опасное и расчётливое. Он шёл по коридору с неестественной, слишком уж идеальной осанкой, будто специально демонстрировал, как легко может «выключить» клоунаду. Из глубины коридора его голос прозвучал уже без всякой детскости, холодно и отчётливо:

— Еще увидимся, Кей Моррис.

— Пошёл ты! — крикнула Кей ему в спину.

Тим отпустил её. Девушка наклонилась, чтобы обуться, кипя от гнева и бессилия.

— Мы почти пришли, — сказал Тим, обходя её и снова задавая направление движения. Он повёл её дальше по коридору, а белая маска по-прежнему оставалась бесстрастной, непроницаемой — идеальной рамкой для его холодной, механической решимости.

Тим подошёл к обычной на вид деревянной двери — и та сама собой приоткрылась, будто повинуясь беззвучному приказу. Он сделал короткий, отточенный жест, пропуская девушку вперёд.

Кей зашла и медленно обвела комнату взглядом, словно пытаясь запомнить каждую деталь на случай, если они потом смогут стать подсказкой, лазейкой, способом выбраться. Комната была небольшой и аскетичной: кровать больничного вида, явно не новая; маленькая деревянная тумбочка; такой же простой шкаф для одежды; зеркало, в котором реальность чуть плыла, искажая очертания; одно окно с решёткой, за которым клубился туманный лес — деревья растворялись в белёсой дымке, превращаясь в призрачные силуэты. Ещё в комнате была дверь — в ванную и туалет.

На кровати лежала одежда: нижнее бельё, штаны и кофта, чёрные ботинки и носки. Вещи выглядели обезличенными, будто их подбирали не под человека, а под функцию.

— Это теперь твоя комната, — холодно сказал Тим, словно зачитывал пункт из свода правил. В его голосе не было ни сочувствия, ни издевки — только сухая констатация.

— Это моя тюрьма? Я здесь буду подыхать? — усмехнулась Кей, но усмешка вышла кривой, надломленной: она прозвучала не как вызов, а как эхо усталости.

Тим проигнорировал её слова и продолжил тем же ровным голосом:

— Я зайду за тобой через десять минут. Будь готова.

Мужчина вышел и закрыл дверь. Его шаги постепенно затихли в коридоре, оставляя после себя звенящую, давящую тишину — такую густую, что она будто оседала на плечах.

Кей вздохнула, взяла вещи и направилась в ванную. Вода струилась по её телу, будто пыталась смыть усталость, страх и грязь, но не могла дотянуться до того, что сидело глубже, — до ледяного чувства безысходности. Она выключила воду, вытерлась и начала одеваться: носки, бельё… На секунду она замерла. Без привычной брони из одежды, посреди чужого, враждебного места, она вдруг ощутила свою уязвимость так остро, что по коже пробежал новый холодок — не от воды, а от осознания, насколько она сейчас беззащитна. Она торопливо натянула штаны, а взгляд невольно скользнул к зеркалу.

В отражении стояла измученная девушка. Правый глаз всё ещё был красным, будто в него вплавили каплю крови; губы — сухими и потрескавшимися. На виске белела салфетка, зафиксированная пластырем, — она казалась единственным светлым пятном на всём её облике, нелепым островком «нормальности» посреди этого кошмара. Кей опустила взгляд на ключицу — и замерла. Там, на коже, пульсировала метка, которую оставил Безликий: круг, перечёркнутый диагональным крестом, — красный, выпуклый, выжженный. Она осторожно прикоснулась к нему подушечками пальцев, словно надеялась, что он исчезнет от лёгкого касания, растворится, как туман за окном. Но он был реальным. Слишком реальным.

«Надо что-то придумать… Из комнаты сбежать не получится. Но, может, если попросить Тима, он проведёт экскурсию по зданию? Нет, он слишком внимателен, слишком расчётлив — сразу поймёт, что я ищу выходы. А вот разрезанный… Если поймать его в игривом настроение, может, он сам начнёт болтать и невзначай покажет коридоры. Может, захочет покрасоваться, рассказать, как тут всё устроено…»

Она уже почти провалилась в липкую тишину собственных размышлений, когда резкий, грубый щелчок дверной ручки разорвал воздух, как выстрел. Дверь в ванную распахнулась, ударившись о стену.

На пороге, заняв собой весь проем, стоял Тим.

Мир для неё схлопнулся до одной крошечной, пульсирующей точки. Зрачки расширились, брови взлетели вверх, рисуя на её лице немой вопрос и ужас. Эта заминка — одна бесконечная, ватная секунда — показалась вечностью. А потом инстинкты взяли своё. Ладони взметнулись к груди, прикрывая наготу, пальцы вцепились в ключицы. Лицо исказила хмурая, колючая гримаса — защита, готовая перерасти в гнев.

Тим, напротив, не двигался. Только тело его лениво перекосилось, облокачиваясь на дверной косяк, скрестив руки на груди. У него была всего секунда, но мужской взгляд — цепкий и жадный — успел всё. Бегло, но профессионально точно прошёлся по её фигуре, остановившись на том, что она так отчаянно пыталась спрятать.

Даже сквозь хаос движений и ткань бюстгальтера он видел, как идеально круглая ложбинка подчеркивала упругую тяжесть груди, как вырез белья сжимал её, собирая мягкие ткани в тугой, соблазнительный изгиб. Ниже, словно пытаясь уравновесить пышный верх, талия уходила резким, чувственным провалом, от чего бёдра казались особенно манящими. Контраст был почти агрессивным: широкие кости таза, острый перехват талии и пышный, тяжелый верх, стиснутый кружевом.

Сквозь узкие прорези невозможно было прочесть ни взгляда, ни эмоций, но Кей каждой клеточкой ощущала его взгляд, его холодную оценку ситуации. И от этой невидимой тяжести хотелось закричать, сорваться.

— Стучаться не учили? — резко выпалила Кей, чувствуя, как закипает гнев — единственное, что сейчас помогало не рассыпаться на части. Спокойствие Тима действовало на нервы сильнее любой угрозы.

— Я дал тебе десять минут. Они истекли, — ответил Тим тем же безэмоциональным тоном. — Помни, кто ты и кому подчиняешься.

Кей стиснула зубы. Ей хотелось сказать что-то едкое, хлёсткое, чтобы пробить эту ледяную броню, но слова застревали в горле, превращаясь в горькую усмешку — усмешку человека, который знает, что пока не может ударить в ответ, но обязательно найдёт способ.

— Не забуду, — процедила она, стараясь вложить в голос столько яда, сколько могла. — Может, выйдешь?

Тим чуть отстранился от дверного косяка и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Его движения были нарочито медленными, выверенными — словно он специально растягивал момент, чтобы ещё сильнее вывести её из себя, напомнить, кто здесь задаёт ритм.

Кей прислонилась спиной к холодной стене ванной и закрыла глаза. Вода ещё стекала по волосам, по шее, оставляя ледяные дорожки. В груди всё сжималось от бессилия, но где-то внутри тлела упрямая искра, тихая и упрямая, как далёкий огонёк в том туманном лесу за окном.

Девушка вышла из ванной, и злость в её взгляде была похожа на тонкую ледяную корку поверх страха — она держалась за эту злость, как за край обрыва, чтобы не сорваться вниз, в ту бездну беспомощности, что поджидала внизу. Она смотрела на Тима так, будто пыталась просверлить в его белой маске дыру, выудить хоть тень эмоции, хоть намёк на то, что за ней всё-таки стоит живой человек.

— Пойдём, — коротко сказал он, подходя к двери и открывая её. Голос прозвучал ровно, без нажима, но в нём всё равно слышался приказ — такой тихий и привычный, будто он годами только и делал, что отдавал их, а люди безропотно шли следом.

Кей молча, не говоря ни слова, шагнула в коридор. Тим шёл впереди, и она ловила себя на том, что невольно подстраивается под его размеренный шаг, хотя больше всего на свете хотела бы сорваться на бег — вырваться вперёд, затеряться, исчезнуть. Но вместо этого она заставляла себя замедлиться, напрягала зрение, цеплялась взглядом за каждую мелочь: за едва заметный скол на стене возле третьего поворота, за плитку на полу с причудливым узором, похожим на сломанную звезду, за тёмное пятно у плинтуса, будто кто-то когда-то пролил здесь что-то густое и не стал убирать. Она запоминала всё — как будто эти крошечные детали могли однажды сложиться в карту побега.

— Метка на мне — это что? — спросила Кей. Гнев понемногу отступал, растворялся в холодной, расчётливой необходимости знать. Она понимала: злиться — бесполезно, это не поможет сбежать. Чтобы вырваться, нужно собирать крупицы информации, даже если они кажутся незначительными, даже если от них веет чем-то мёртвым и чужим.

— Знак Безликого. Это своего рода контракт, — ответил Тим, останавливаясь около лестницы, что вела в подвал. — Через неё он получает возможность контролировать действия, заставляя выполнять приказы.

Он мелко обернулся — всего лишь поворот головы, ни лишнего жеста, ни дрожи в позе, — и ждал, когда девушка подойдёт.

Кей приблизилась. Перед ней теперь была лестница — она уходила вниз, в густую, непроглядную тьму, чёрную настолько, что казалось, воздух там был плотнее, тяжелее, будто сам мрак имел вес и давил на плечи. На перилах лежал тонкий слой пыли, а на ступенях виднелись едва заметные борозды — словно кто-то часто таскал вниз что-то тяжёлое, цепляя по краям. От лестницы тянуло сыростью и странным, металлическим запахом, от которого на языке появлялся привкус ржавчины.

— Это мы куда? — спросила Кей, невольно чуть отступая, чувствуя, как по спине ползёт холодок, а мышцы сами собой напрягаются, готовясь к рывку или защите.

— Больничный блок, — коротко ответил Тим. — Тебе же капли нужны.

— А меня там не убьёт ваша ненормальная медсестра? — Кей смотрела на его белую маску, пытаясь по тому, как он держит голову, по едва заметной статике его позы угадать, можно ли ему хоть немного верить. Но маска оставалась безликой, непроницаемой — словно фарфоровый слепок, который кто-то оставил здесь вместо лица.

— Не посмеет тронуть тебя, — сказал Тим, словно закрывая тему. Он начал спускаться вниз; его шаги звучали глухо, будто растворялись в темноте, и каждый звук будто отрезал ещё один кусочек света, ещё одну ниточку, связывающую её с чем-то безопасным.

Девушка быстро догнала его, не желая оставаться наверху одной. «Ладно… Плюс Тима в том, что меня не трогают. Раз я адепт, то она не посмеет меня убить. Но несчастный случай никто не отменял», — мысленно повторила она, будто закрепляя эту хрупкую, зыбкую логику, которая сейчас была её единственной опорой. Под ногой скрипнула одна из ступеней — звук прозвучал неожиданно громко, и от этого Кей вздрогнула, сама себе показавшись до нелепости хрупкой.

Её мысли прервал звук — рычание, хриплое, нечеловеческое. Оно поднималось снизу, медленно, тягуче, словно само пространство выталкивало его наверх. Через пару секунд из темноты показалось нечто.

Существо было худым, с телом, отдалённо напоминавшим человеческое. Одежды на нём не было — лишь какая-то грязная тряпка на бёдрах, скреплённая ржавой пряжкой. Серые, спутанные волосы закрывали лицо, свисая рваными прядями, и в них кое-где поблёскивали мелкие соринки, будто прилипшая к волосам пыль подвала. Оно подняло взгляд на Кей — и словно улыбнулось. Зубы были жёлтыми, грязными, острыми, будто созданными для того, чтобы разрывать плоть. Глаз Кей не видела — лишь тёмные провалы, из которых, казалось, сочилась сама тьма, — но чувствовала этот взгляд кожей, как ледяные иглы, что медленно впиваются в шею и плечи.

Существо резко, обрывисто наклонило голову набок, разглядывая девушку, будто не веря, что она настоящая. Костлявая рука потянулась к ней — медленно, тягуче, как будто преодолевая сопротивление вязкого воздуха; на запястье виднелись тонкие рубцы, похожие на следы от верёвок или цепей.

Страх накрыл с головой, руки затряслись мелкой дрожью. Кей инстинктивно отпрянула и спряталась за спиной Тима, надеясь, что существо боится его и не посмеет тронуть её.

Корпус существа медленно повернулся в её сторону, оно двинулось вперёд — плавно, пугающе неумолимо. Но Тим не сдвинулся с места: он просто выставил руку, преграждая путь. Ни крика, ни угрозы — только неподвижная, стальная уверенность, от которой даже воздух вокруг будто застыл.

Существо подняло взгляд на Тима. Секунды тянулись, словно резина. Затем оно отступило, развернулось и направилось к выходу, растворяясь в полумраке так же бесшумно, как появилось. Лишь на секунду в темноте мелькнул его силуэт — и снова стало тихо, только где-то далеко капала вода, мерно и равнодушно.

«Слава богу, Тим имеет здесь авторитет. Джефф по-любому струсил бы», — усмехнулась Кей своим мыслям, впервые радуясь тому, что он рядом. Но эта радость была горькой и недолгой: она знала, что Тим — не союзник, а всего лишь меньшее из зол, и его защита — не доброта, а часть какого-то чужого, непонятного порядка.

Подвал был просторным и оттого особенно жутким: пустота растягивала тени и звуки, делая каждую деталь зловещей. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи: на полках в банках с мутной жидкостью плавали человеческие органы — некоторые с торопливыми подписями, другие вовсе без меток. В воздухе висел тяжёлый запах сырости, металла и крови, перебитый приторным ароматом дешёвого освежителя.

В углу громоздилась груда вещей — спутанные провода, лотки с бурым налётом, скомканные халаты, — а рядом темнел штатив с обрывками ремней, будто оставшийся от пыток. На полу виднелись стёртые желобки — след долгих лет перетаскивания тяжестей.

Кей не отходила от Тима, жадно впитывая детали: схемы на залитом кровью столе, коробки вдоль дальней стены со следами когтей, неравномерный свет ламп, распадающий пространство на островки света и плотные тени. Где-то в глубине щёлкало и булькало, а издалека доносился мерный звук капающей воды — самый страшный из всех, потому что был до обыденности привычным.

И на фоне всего этого хаоса и ужаса фигура Тима казалась единственным островком неподвижности. Его поза была такой ровной, такой выверенной, будто он сам был частью этого подвала, его естественным элементом, который не удивлялся ни банкам, ни запахам, ни теням. Он стоял так, словно знал здесь каждую тень, каждый скрип, каждую каплю, падающую где-то вдалеке.

— Ой, кто пришёл, — раздался женский голос, приторно-сладкий, словно облитый мёдом. Послышался цокот каблуков — ритмичный, нарочито уверенный, будто каждый шаг был рассчитан на то, чтобы его услышали. — Что привело тебя ко мне?

Медсестра обращалась к Тиму, будто Кей вообще не существовало, будто она была лишь тенью, случайным пятном на фоне этого мрачного интерьера.

— Капли в глаза, — коротко сказал Тим, не удостаивая её вниманием. Его голос прозвучал ровно, без нажима, но в нём всё равно слышался приказ — такой тихий и привычный, будто он годами только и делал, что отдавал их, а люди безропотно шли следом.

— У тебя глазки болят? — в голосе медсестры зазвенел игривый флирт, будто она пыталась обернуть даже эту мрачную обстановку в кокетство, сделать её чуть менее пугающей за счёт собственной показной лёгкости.

— Нет, — холодно ответил Тим. Он чуть отошёл в сторону, открывая Кей её взгляду, словно сбрасывал с неё невидимый покров незаметности.

Медсестра перевела глаза на девушку — и вся её показная сладость мгновенно испарилась, как вода на раскалённом металле. Взгляд стал злобным, испепеляющим, будто она заранее ненавидела Кей за одно её присутствие. Она сразу заметила красный, воспалённый глаз Кей, но ни сочувствия, ни даже профессионального интереса в её лице не появилось. Она просто смотрела так, будто уже расписывала в голове, как именно сделает эту встречу для Кей ещё хуже, превратит её в череду мелких, болезненных унижений.

— Мне нужна будет твоя помощь, — сказала медсестра, тут же разворачиваясь всем корпусом к Тиму и снова меняя интонацию на медовую, будто могла одним только голосом привязать его к себе.

— Давай только быстрее, Энн, — произнёс Тим тем же ровным, безэмоциональным тоном, который звучал страшнее любого крика.

Энн направилась в маленькую комнатку без двери, покачивая бёдрами, старательно выгибая спину — словно надеялась, что этот спектакль хоть как-то зацепит Тима, заставит его хотя бы моргнуть в её сторону. Но он даже не проследил за её движением. Его внимание, казалось, было распределено иначе: оно охватывало всё пространство сразу, ни на чём не задерживаясь и ничего не упуская.

Кей осталась стоять на месте, чувствуя, как холод пробирается под кожу, как он просачивается сквозь одежду и оседает где-то внутри, превращаясь в тупую, ноющую тяжесть. И вдруг прямо перед ней возникла девушка — резко, без предупреждения, без малейшего звука шагов, отчего Кей невольно отпрянула, а сердце подпрыгнуло и заколотилось где-то у самого горла, перекрывая дыхание.

У девушки были светлые, почти платиновые волосы, а глаза — чёрные, без заметной границы между радужкой и зрачком, будто в них просто вырезали две тёмные дыры, через которые сочилась сама пустота. На ней было белое платье, доходящее до бёдер, белые сапоги, леггинсы с завязками и поясами на рукавах. Весь её облик выглядел нарочито чистым, неестественно аккуратным на фоне этого кровавого хаоса, будто она специально надела всё самое светлое, чтобы подчеркнуть, насколько мрачным было это место.

— Приветик, — мило сказала она, глядя на Кей в упор, без тени смущения, так, словно они встретились не в подвале, полном ужасов, а в уютном кафе за чашкой чая. — Меня зовут Джуди, а ты кто?

Кей молча отступила назад, взвешивая в голове: стоит ли вообще с ней говорить, не обернётся ли любая фраза против неё. Здесь даже простое «привет» могло прозвучать как вызов, а «спасибо» — как слабость. Она чувствовала себя так, будто каждое слово нужно было сначала пропустить через сито, отсеять всё лишнее, оставить только самое безопасное.

— Ты не умеешь разговаривать? — продолжила Джуди, не отводя взгляда, разглядывая Кей так, словно та была диковинной игрушкой, которую хочется потрогать, но страшно сломать. В её улыбке не было злобы Энн, но от этого она не казалась менее тревожной — скорее уж наоборот: эта детская непосредственность выглядела здесь особенно неуместно, как яркий воздушный шарик посреди кладбища.

— Умею, — ответила Кей, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, чтобы ни одна интонация не выдала, насколько сильно она напугана.

— Ты красивая. Теперь понятно, почему Тим выбрал тебя, — на лице Джуди расцвела детская, почти сияющая улыбка, будто она сделала комплимент и искренне верила, что он сделает Кей счастливее.

Её слова привлекли внимание Тима и Энн: оба одновременно повернули головы в их сторону, и в этом синхронном движении было что-то пугающе механическое, будто они были частями одного механизма, который вдруг заметил посторонний предмет.

— Аккуратнее, она плюётся, может быть и заразная, — фыркнула Энн, глядя на Кей с откровенной ненавистью, будто одно присутствие девушки уже нарушало её тщательно выстроенный порядок, размазывало по стенам её хрупкую власть.

— Я думаю, она хороша. Скажи, что тебя привело сюда? — спросила Джуди, снова обращаясь к Кей, и в её голосе не было ни капли той злобы, что сочилась от Энн, — только искреннее любопытство, от которого становилось не по себе.

— Глаз сохнет, — коротко ответила Кей, не желая давать ни слова больше, чем требовалось, не желая ни оправдываться, ни объяснять, ни тем более открываться перед этими людьми.

— Сейчас, — проговорила Джуди и, развернувшись, убежала в ту самую комнатку, где стояли Тим и Энн.

Энн делала вид, что ищет капли, но каждое её движение было рассчитано до миллиметра: она изящно изгибалась, тянулась к верхним полкам, будто нарочно создавая эффектный силуэт, надеясь, что хоть теперь Тим обратит на неё внимание. Но Тим не видел её. Его поза оставалась неподвижной, взгляд — нечитаемым, будто Энн была просто ещё одним предметом в этом подвале, одним из стеллажей или банок, не заслуживающим отдельного внимания.

Кей повернулась в ту сторону, куда убежала Джуди, и вдруг поймала себя на мысли, что Тим смотрит на неё — или ей просто хочется так думать, хочется найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии, хоть намёк на то, что она не совсем одна. Она решила проверить: аккуратно, будто невзначай, подошла к столу и взяла в руки маленькую баночку, наполовину заполненную мутной, сероватой жидкостью. Стекло было холодным и чуть шершавым на ощупь, а внутри что-то медленно оседало на дно, словно живое.

Секунда — и в тишине прозвучал голос Тима, резкий и чёткий, как удар хлыста:

— Не трогай это.

Кей вздрогнула всем телом — от неожиданности и оттого, что он действительно следил за ней, даже когда казалось, что ему нет до неё дела. Она торопливо положила баночку обратно на стол и повернула голову к Тиму. Хотела было спросить, что это такое и почему нельзя, но наткнулась на яростный взгляд Энн. В её глазах Кей увидела целую картину: как она медленно, с наслаждением причиняет боль, растягивает мучение, смакует каждый миг, словно это был её личный, драгоценный ритуал.

«Даже не знаю, радоваться ли мне или нет. Наблюдать за её реакцией, конечно, весело, но тот факт, что она запросто может подстроить несчастный случай, совсем не радует. Нужно постараться не выделяться… Хотя какой смысл? Все и так в курсе про меня и разглядывают, как обезьяну в клетке», — пронеслось в голове Кей. Её мысли звучали устало, будто она уже тысячу раз прокручивала их в голове, но так и не нашла ни одного по-настоящему утешительного вывода.

Поток её мыслей прервала Джуди, которая вернулась с каплями.

— Вот, держи, — сказала она и протянула флакончик Кей.

Кей потянулась за ним, но Тим перехватил его быстрее — резким, точным движением, без суеты, будто заранее знал, что она сделает этот жест.

— Спасибо. Уходим, — только и сказал он, разворачиваясь и уводя Кей за собой прочь из подвала, прочь от липкого взгляда Энн, от наивной улыбки Джуди, от стеллажей с банками, от запаха смерти, который уже успел въесться в одежду и волосы, оставляя после себя едва заметный, но неотступный след.

Джуди чуть помедлила, глядя им вслед, а потом, чуть наклонив голову набок — так, что платиновые волосы скользнули по плечу, — произнесла:

— Ты мне понравилась. Я как-нибудь зайду к тебе.

Её голос прозвучал легко, почти беззаботно, но в этих словах повисла странная, тревожная многозначность. Кей невольно обернулась через плечо: Джуди всё ещё стояла на том же месте, и её белое платье в полумраке казалось единственным светлым пятном в этом царстве теней. Она улыбалась той же детской улыбкой, но теперь в ней угадывалось что-то другое — не угроза, но и не просто дружелюбие; что-то такое, от чего по спине пробегал новый, свежий холодок, будто сквозняк из приоткрытой двери, за которой неизвестно что ждёт.

Кей и Тим поднимались по лестнице наверх молча. Сырой воздух, поднимавшийся из подвала, цеплялся за одежду, будто пытался удержать их внизу, в той густой, давящей тьме, где каждый шорох звучал как чей-то сдавленный шёпот, а тени будто шевелились, стоило лишь отвести взгляд.

Выйдя на верхний уровень, Тим протянул капли Кей. Девушка взяла флакон и поднесла к глазам — на нём не было опознавательных знаков, ни этикетки, ни единого символа. Лишь гладкая, безмолвная поверхность стекла, в которой дрогнуло тусклое отражение её измученного лица: под глазами залегли глубокие тени, а в выражении читалась та особая усталость, что появляется не от долгого пути, а от того, что слишком долго боишься сделать следующий шаг.

— Я навсегда ослепну? — спросила Кей, и собственный голос показался ей чужим — тонким, надломленным, будто он принадлежал кому-то другому, кому ещё не довелось столько увидеть и столько потерять.

— Не думаю, — коротко ответил Тим.

— Ты видел капли? — Кей крутила баночку в пальцах, поворачивая её то так, то этак, словно надеялась разглядеть сквозь стекло хоть какую-то подсказку, хоть намёк на то, что внутри. — Если там кислота или что-нибудь поинтересней?

— Можешь воспользоваться водой, если не уверена в каплях, — выдохнул устало Тим. Но тембр голоса не изменился: ровный, бесстрастный, будто он годами оттачивал эту невозмутимость, чтобы ни одна эмоция не просочилась наружу.

Кей выдохнула, и этот выдох вышел каким-то рваным, будто воздух застревал где-то посередине, не желая покидать грудь. Ей не нравились капли, но и глаз болел — пульсировал в такт сердцебиению, напоминая о линзе, которая царапала роговицу, превращая мир в размытое, мутное пятно, где все границы расплывались, словно кто-то нарочно стирал очертания реальности.

Девушка отвернулась от Тима и тут же услышала его короткий смешок — сухой, без тени веселья, похожий на хруст сломанной ветки в ночной тишине. Она сняла очки, аккуратно убрала их в карман, чтобы не мешали, и на секунду замерла, собираясь с духом. «Ну, с Богом», — подумала Кей и капнула в правый глаз. Поморгала, закрыла глаз и осторожно провела пальцем по веку, пытаясь поставить линзу правильно, — так, чтобы Тим не догадался, что на глазу линза. «Думаю, Энн знает, что у меня линза. Как ни крути, но она медик, скорее всего, видит такое, хотя не думаю, что придаёт значение. Про гетерохромию тут никто не знает. Так и должно оставаться».

Кей выдохнула и повернулась к Тиму. Глаз по-прежнему оставался красным, воспалённым, но чуть-чуть, самую малость, стало легче — будто кто-то убавил громкость боли, оставив лишь приглушённый, но всё ещё ощутимый гул, похожий на отдалённый раскат грома, который никак не уйдёт за горизонт.

— Полегчало? — спросил Тим холодно.

— Более-менее, — вяло ответила Кей, убирая капли в карман. Она подняла глаза на Тима, и белая маска снова ударила по нервам — бесцветная, гладкая, равнодушная. Она не видела ни эмоций, ни взгляда, ни намёка на то, что за этой маской вообще есть живой человек. Маска казалась частью стены, частью этого безликого пространства, где всё было рассчитано на то, чтобы стереть любые следы человечности.

«Он убил Филиппа… — эта мысль снова ударила в висок, острая и безжалостная, и тут же следом всплыло другое, — …а потом помог залечить рану на колене. Он убил Филиппа… но не дал Энн меня убить. Он убил Филиппа… но привёл за каплями, будто ему правда было не всё равно. Он убил Филиппа… но остановил меня у той банки в больничном блоке, будто спасал от чего-то куда более страшного…»

Кей стиснула зубы, пытаясь загнать эти обрывки в какую-то понятную схему, выстроить их по порядку, найти ту единственную логику, которая всё объяснит и наконец уберёт этот липкий, выворачивающий наизнанку холод из груди. Но чем сильнее она старалась всё разложить по полочкам, тем хаотичнее они рассыпались, будто кто-то встряхнул коробку с осколками зеркала — и теперь она тщетно пыталась сложить из них хоть сколько-нибудь цельную картину.

«Может, он сам не выбирает? Может, его заставляют? Или это я просто цепляюсь за любую соломинку, лишь бы не признавать, что он способен просто взять и стереть человека из мира, а потом вести себя так, будто это нормально? Что вообще здесь считается нормальным?!»

Она до боли зажмурилась, будто так можно было выдавить из головы эти противоречивые образы, заставить исчезнуть одновременно и его холодность, и те редкие моменты, когда он будто по-настоящему её защищал. Но перед глазами всё равно стояло одно и то же: белая маска, за которой невозможно разглядеть ни страха, ни вины, ни сожаления — вообще ничего, что сделало бы его хоть чуточку понятным. И от этого непонимания становилось только страшнее: если она не может разобраться, чего от него ждать, значит, она вообще ни в чём не может быть уверена.

Мысли наваливались друг на друга, тяжёлые и липкие, как сырой туман, который просачивался сквозь щели и оседал на коже холодной влагой. Глаза Кей стали намокать; первая слеза скатилась по щеке, оставляя за собой холодную дорожку, и упала на пол, где почти сразу растворилась в едва заметных тёмных пятнах сырости, будто и не было её вовсе.

Кей вновь отвернулась, выдохнула. Она пыталась взять себя в руки, но накопилось слишком много — слишком много страха, слишком много вопросов, слишком много образов, которые никак не складывались в единую картину, вечно ускользая, как тени в неверном свете. Слёзы стекали по щекам, она вытирала их тыльной стороной ладони, пыталась успокоиться, но ничего не помогало. Её бесило собственное бессилие, бесило, что она разревелась перед ним, будто это делало её ещё более уязвимой, ещё более лёгкой мишенью в этом мире, где слабость могла стоить слишком дорого.

Тим вновь выдохнул — и в этом звуке ей на секунду почудилось что-то похожее на сочувствие. Или она просто придумала себе это в таком состоянии, выхватила из пустоты ту эмоцию, которой отчаянно хотелось верить, словно цепляясь за тонкую соломинку посреди бушующего моря?

Мужчина взял локоть Кей — не сильно, но ощутимо, так, что она физически почувствовала его присутствие, его холодную, твёрдую реальность, которая в этот момент казалась единственной точкой опоры в зыбком, распадающемся мире, — и повёл её в неизвестном направлении.

— Куда теперь? — спросила Кей, цепляясь за этот простой вопрос, будто за тонкую ниточку, которая могла удержать её от полного распада.

Тим не ответил. Он молча вёл её вперёд по коридору — по этим одинаковым, безликим коридорам, где стены будто впитывали все звуки, оставляя лишь гулкую, давящую тишину, в которой даже собственные шаги звучали как эхо чьих-то чужих шагов, будто кто-то невидимый шёл следом, дыша в затылок.

Перед ними возникла чёрная дверь — деревянная, тяжёлая на вид, старая, с облупившейся краской и глубокими царапинами на поверхности, словно кто-то когда-то отчаянно пытался выбраться наружу, оставляя на дереве следы своей паники и бессилия. Тим легко отворил её, и перед девушкой открылся туманный лес — густой, белёсый, будто сотканный из самих её страхов, из тех ночных кошмаров, которые она старалась забыть, но которые всегда возвращались под утро, когда граница между сном и явью становилась особенно тонкой.

Около двери было маленькое крылечко с одной ступенькой; воздух здесь пах сыростью и прелыми листьями, и этот запах казался почти родным на фоне стерильной, мёртвой вони подвала, будто сама природа пыталась перебить запах чужого отчаяния.

Кей села на ступеньку и положила руки на колени, а голову — на руки. Плечи её мелко вздрагивали, дыхание сбивалось, в груди всё сжималось так, что казалось — ещё чуть-чуть, и рёбра просто не выдержат этого давления. Истерика накатывала волнами, тяжёлая, удушающая, и Кей уже не пыталась её спрятать, не пыталась звучать «достойно» или «разумно».

Тим тоже сел на ступеньку, достал сигарету и отодвинул маску чуть вверх, ровно настолько, чтобы можно было прикурить. Вспышка зажигалки на секунду высветила край прорези для глаз, тёмный контур маски и резкую линию подбородка. А потом снова осталась только полутьма и тонкая струйка дыма, медленно растворяющаяся в воздухе, словно пытаясь стать частью тумана.

И тут Кей будто прорвало — слова хлынули потоком, сбивчивые, резкие, рваные, будто каждое из них вырывалось из неё с болью, с надрывом:

— Я тебя ненавижу! Ненавижу! — голос сорвался, дрогнул, а потом взлетел, звеня на высокой, почти визжащей ноте. — И это место ненавижу! Всё тут ненавижу — эти коридоры, где даже дышать нечем, потому что воздух мёртвый, будто его кто-то высосал досуха!

Она резко подняла голову, всматриваясь в туман, будто хотела швырнуть свою ярость прямо туда, в эту густую, размывающую всё пелену.

— Этот туман, который лезет в горло и оседает внутри, как пепел! Эту твою чёртову маску, за которой ни черта не видно, ни единой живой эмоции, ни намёка, что ты вообще человек, а не заводная кукла, которая просто ходит и ломает чужие жизни! Ты убил Филиппа! Просто взял и убил! И сидишь тут, куришь, будто ничего особенного не случилось, будто это в порядке вещей — взять и вычеркнуть кого-то из мира, будто человек — это просто досадная помеха на пути! Что тебе дала его смерть, скажи?! Умиротворение?! Тебе стало легче дышать?! Ты доволен?!

Но туман лишь медленно полз по земле, обволакивая стволы деревьев, растворяя очертания, делая всё одинаково размытым и неопределённым, будто специально издевался над её попыткой хоть что-то прояснить.

— Знаешь, что самое страшное? — голос Кей вдруг дрогнул и на мгновение стал тихим, почти беспомощным, а потом опять взвился, резкий и колючий. — Что я сижу тут и сама себе не верю! Я думаю: а вдруг я всё неправильно поняла? Вдруг ты не злодей, а просто… жертва? Вдруг у тебя не было выбора? И от этих мыслей мне ещё хуже, потому что получается, я уже готова тебя оправдывать! Готова искать тебе оправдания, как будто тут вообще могут быть оправдания! Как будто можно взять и объяснить, почему ты убил человека!

Кей с силой вжала пальцы в колени, ногти впились в ткань. Боль на секунду пробилась сквозь туман истерики, напомнила, что она всё ещё здесь, всё ещё живая, всё ещё чувствует, всё ещё может кричать. Она судорожно втянула сырой воздух, и он обжёг лёгкие, холодный и влажный, будто мир сам отвечал ей ледяным презрением.

— А ты просто сидишь! — она резко повернулась к Тиму, и в глазах её стояли слёзы, блестящие и злые, готовые сорваться и побежать по щекам. — Просто сидишь и куришь! Ни оправдываешься, ни объясняешь, ни хотя бы злишься в ответ! Тебе вообще всё равно, да?! Может, тебе нравится это?! Нравится смотреть, как люди ломаются?! Или ты просто настолько пустой внутри, что тебе даже не интересно?!

Плечи её ходили ходуном, дыхание превратилось в короткие, рваные вдохи, будто она никак не могла набрать достаточно воздуха, будто кислорода в этом месте просто не хватало для того, чтобы вместить всю её ярость, всю её боль, всю эту огромную, гудящую пустоту, которая разрасталась внутри с каждым ударом сердца.

Тим молча прикуривал сигарету за сигаретой; огонёк вспыхивал и притихал, отбрасывая короткие, рваные блики на его маску, на ступеньку, на тёмные разводы сырости на дереве. Он не перебивал, не оправдывался, не пытался её успокоить — просто сидел рядом и слушал, позволяя её словам разбиваться о его невозмутимость, позволяя истерике выплеснуться до самого дна.

Когда Кей наконец замолчала, когда голос её сорвался окончательно и остался только хриплый, прерывистый выдох, в воздухе повисла тишина — такая плотная, что даже туман, казалось, замер, не решаясь нарушить её своим медленным движением.

Тим затянулся, выпустил дым в сторону леса, и та тонкая струйка растворилась в белёсой пелене, будто её никогда и не было. И только тогда, когда стало ясно, что говорить она больше не будет, он спокойно произнёс:

— Выпустила пар?

Кей повернула к нему голову и чуть подняла её, чтобы видеть маску Тима — эту гладкую, белую преграду, за которой пряталось всё то, чего она так отчаянно хотела понять. Она встала, и ноги чуть дрогнули, напоминая, как сильно она устала. Подойдя к Тиму, Кей аккуратно забрала из его пальцев сигарету и затянулась. Горький, едкий дым ворвался в лёгкие, а следом за ним по крови побежал никотин — резкий, отрезвляющий, будто кто-то плеснул холодной водой в лицо, возвращая к реальности. Кей прикрыла глаза, задержала дыхание на секунду и медленно выпустила дым, наблюдая, как он смешивается с туманом, растворяется в нём, становится его частью, будто и она сама могла так же исчезнуть, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха.

Тим медленно повернул голову к ней:

— Думаешь, что делаешь?

Кей не смотрела на него. Она смотрела куда-то сквозь него, сквозь маску, сквозь лес, будто пыталась разглядеть то, что лежало за пределами видимости, ту точку, где туман наконец расступается и открывается чистое, ясное небо.

В свою очередь Тим, не вставая со ступеньки, протянул руку и забрал сигарету из её руки. Его пальцы на мгновение сомкнулись поверх её ладони, и рука Тима задержалась на руке Кей дольше, чем должна была, — на секунду дольше. Сквозь перчатку ему вдруг показалось, что он почувствовал тепло, исходящее от кожи девушки, — живое, настоящее, такое неуместное здесь, среди сырости, дыма и вечной полутьмы. Это тепло на секунду пробилось сквозь его привычную невозмутимость, напомнило о чём-то давно забытом, о том, что люди вообще могут быть тёплыми, могут дрожать от усталости, могут плакать и всё равно вставать, чтобы идти дальше, даже когда не знают, куда ведут эти шаги.

Кей села обратно и уткнула голову в руки, будто хотела спрятать в них всё то, что разрывало её изнутри, — всю злость, всю усталость, всю ту горькую, колючую пустоту, которая разрасталась с каждой минутой. Сырой воздух лип к коже, а тишина, только-только ставшая привычной, вдруг треснула, словно тонкая корка льда под тяжёлым грузом: раздался глухой звук, будто где-то рядом упал тяжёлый мешок.

Девушка подняла голову, медленно, нехотя, будто каждое движение давалось через силу. Тим даже не дёрнулся — сидел так же неподвижно, будто этот звук вообще не имел к нему никакого отношения, будто он годами отучал себя реагировать на внезапные шумы, на чужие падения, на любые знаки того, что мир вокруг может быть непредсказуем.

Перед ними, около тёмного, размытого туманом ствола дерева, лежал Джефф. Он неспешно поднимался, отряхивал одежду с такой преувеличенной тщательностью, словно оказался не в сыром лесу, а на приёме в дорогом особняке, и при этом выглядел до абсурдного нелепым — и оттого ещё более пугающим.

— Всё нормально, я упал, — произнёс Джефф в своей привычной игривой, эксцентричной манере, растягивая слова так, будто сообщал о чём-то невероятно забавном. — Я не подслушивал, честно.

Кей горько усмехнулась — звук вышел сухим, надломленным, похожим на хруст старой ветки. В этой усмешке не было ни веселья, ни облегчения, только усталость, смешанная с отвращением.

— Сука, — выдохнула она истерично, и голос её дрогнул, сорвался, будто даже ругательство не могло вместить в себя всю ту ярость, что копилась внутри.

Под ногами лежал небольшой камень — серый, шершавый, с острыми гранями. Она схватила его, пальцы судорожно впились в неровную поверхность, будто в этой грубой, холодной тяжести можно было найти хоть какую-то опору. Размахнувшись, Кей швырнула камень в Джеффа. Тот легко увернулся, даже не сбившись с шага, и ей показалось, что его рот стал ещё шире — будто улыбка растянулась до неестественных пределов, превращаясь в жуткую маску, которая никак не сочеталась с его небрежным тоном.

— Мне даже интересно, сколько ты будешь ещё пытаться, — произнёс Джефф, глядя на неё с тем же наигранно-любопытным выражением, с каким ребёнок разглядывает сломанную игрушку, гадая, можно ли её починить или проще выбросить.

— Пока ты не сдохнешь, — прошептала Кей, и эти слова прозвучали совсем тихо, почти беззвучно, но в сырой, плотной тишине они как будто обрели вес и остроту. Джефф её не услышал — или сделал вид, что не услышал, — но Тим отчётливо разобрал каждый слог.

— Ладно, пока вы не подрались, вставай, Кей, — холодно сказал Тим и поднялся, будто одним этим движением ставил точку в сцене, не оставляя пространства для дальнейших истерик, для новых брошенных камней, для любых проявлений той слабости, которую усталость превращала в ярость.

Девушка не стала спорить, не стала упрямиться — сил на это просто не осталось. Она поднялась, чувствуя, как ноги едва держат её, как каждая мышца ноет, напоминая о бесконечных переходах, о напряжении, о том, как долго она уже балансирует на грани. Повернувшись к Джеффу, Кей молча показала ему средний палец — резкий, грубый жест, в котором не было ни изящества, ни скрытого смысла, только голая, изматывающая усталость и злость, которые уже не получалось облечь в слова.

— Будешь и дальше за ней присматривать — чисто по делу? — в той же игривой манере спросил Джефф, обращаясь к Тиму, будто они вели светскую беседу о погоде или о том, какой сорт чая лучше.

Но Тим не обратил на него внимания. Он уже развернулся и зашёл в здание, двигаясь с той размеренной, пугающей невозмутимостью, которая делала его похожим на механизм, чётко выполняющий заложенную программу.

Кей старалась не отставать, переставляла ноги одну за другой, будто заново училась ходить. Туман цеплялся за одежду, за волосы, пытался замедлить её, удержать снаружи, там, где воздух был хоть чуточку свободнее, где не давила эта гнетущая неопределённость.

Тим привёл её в комнату — в её комнату, ту самую, где кровать казалась одновременно и слишком большой, и слишком тесной, где каждая деталь будто напоминала о том, что это не дом, не убежище, а лишь временная остановка на пути, смысл которого она до сих пор не могла уловить.

— Отдохни, — сказал лишь Тим холодным тоном, и в слове не было ни заботы, ни угрозы — только констатация факта, как будто отдых был такой же обязательной процедурой, как приём лекарств или проверка замков на дверях.

Кей молча прошла внутрь, чувствуя, как остатки сил утекают сквозь пальцы, как тело становится чужим и непослушным. Она подошла к кровати, опустилась на неё и подняла глаза на Тима, будто ждала, что он скажет что-то ещё, что-то важное, что расставит хотя бы часть кусочков этой безумной мозаики по местам.

— Тебя спать уложить и в лоб поцеловать? — с едкой усмешкой спросил Тим, и эта насмешка прозвучала так резко, так неуместно на фоне её измотанности, что на секунду пробила даже ту глухую усталость, которая уже окутывала сознание плотным туманом.

— Обойдусь, — ответила Кей ровным, безжизненным голосом и отвернулась от дверного проёма, легла на кровать, поджала колени, будто пыталась стать меньше, незаметнее, будто если она сожмётся до крошечного комочка, мир перестанет её замечать.

Дверь закрылась — не с грохотом, не с драматическим хлопком, а тихо, буднично, так, будто за ней ничего особенного не происходило, будто такие сцены повторялись здесь изо дня в день. Шаги Тима отдалялись по коридору, ровные и размеренные, постепенно растворяясь в общей тишине, пока не исчезли совсем.

Кей не хотела засыпать. В голове навязчиво крутилась мысль: если уснёт, её точно убьют. Эта мысль была нелепой, абсурдной, но оттого не менее реальной — она вцепилась в сознание, как острый крючок, не давая расслабиться ни на секунду. Но усталость была сильнее страха, тяжелее любых мыслей. Она медленно, неотвратимо брала верх, размывала границы реальности, превращала комнату в расплывчатое пятно, а собственные мысли — в тягучий, бесформенный поток. И Кей потихоньку стала проваливаться в сон, будто падала в тёмную, бездонную яму, где не было ни звуков, ни образов, ни надежды на то, что завтра будет хоть чуточку легче.