Введение 1
***
Девочка десяти лет бежит по тёмному переулку.
Подземный город встречает её привычной сыростью — воздух здесь тяжёлый, пахнет ржавчиной, гниющими досками и застоявшейся водой. Стены покрыты слоями грязи, которую не смывали десятилетиями. Сверху, где-то далеко, сквозь решётки пробивается тусклый свет масляных фонарей - его едва хватает, чтобы различать силуэты.
Ноги Мари скользят по мокрым камням. Подошвы её ботинок давно стёрлись, и она чувствует холод даже через тонкую кожу. Дыхание рвётся из груди - не от страха, а от усталости. Она бежит уже несколько минут, петляя между ящиками и ржавыми бочками, ныряя в проходы, которые знает только она.
Позади - топот трёх мужчин. Тяжёлый, размеренный. Они не спешат. Они знают, что добыча не уйдёт.
«Стой, мелкая! Ничего тебе не сделаем!»
Ложь. Она слышала такие голоса раньше. Они всегда так говорят - перед тем, как схватить.
Мари не оборачивается. Она знает: если увидит их лица - страх может парализовать. А страх - это роскошь, которую она не может себе позволить.
Она сворачивает в узкий проход между двумя стенами - здесь едва развернуться плечами. Её худощавое тело проскальзывает легко. Мужчины сзади матерятся - им приходится пробираться боком.
«Уйдёт же, тварь!»
Она почти вырвалась. Ещё один поворот - и там, за углом, будет старый склад, где можно спрятаться среди ящиков. Отец учил её: «Если тебя преследуют - не беги по прямой. Путай следы. Заставляй их работать.»
Но она слишком торопится.
Вместо знакомой дороги она сворачивает не туда. Переулок сужается, стены смыкаются, и впереди - глухая стена. Она ошиблась.
Тупик.
Мари замирает на секунду. Сердце колотится где-то в горле, но она не кричит. Но паникует. Она сканирует пространство - куда можно залезть, где спрятаться. Но стены здесь слишком гладкие, старые кирпичи не дают зацепок.
Позади уже слышно дыхание мужчин. Они не бегут - идут. Победно.
«Попалась, малявка.»
Её взгляд падает вверх. Над головой - старая ржавая лестница, прикрученная к стене. Она ведёт на узкий балкончик, а оттуда, возможно, на крышу.
Мари не думает. Она прыгает.
Детские пальцы хватаются за перекладину. Металл холодный, скользкий от влаги. Она подтягивается, перехватывает выше - и чувствует, как ржавчина крошится под ладонью.
«Нет.»
Перекладина ломается. Мари теряет опору. Вторая - тоже не выдерживает. Третья срывается вместе с куском стены.
Она падает.
Не плавно, не как в забытых снах о полётах - а тяжело, стремительно, с хрустом собственных костей, которые ломаются ещё до того, как тело встречается с камнями. Ржавые перекладины летят следом, звеня о стены переулка, и где-то на краю сознания Мари успевает подумать, что этот звон очень похож на колокольчики, которые висели над дверью в их старом доме. Там, наверху. До того, как отец сказал: «Мы уходим».
Она приземляется на спину.
Воздух вышибает из лёгких одним резким, беззвучным ударом. Она открывает рот, но не может вдохнуть - только беззвучно хватает губами темноту. Затылок встречается с острым краем камня, и мир взрывается белой вспышкой, которая гаснет так же быстро, как и появляется. Боль приходит не сразу - сначала онемение, странное, ватное, а потом уже огонь, который разливается от макушки до кончиков пальцев.
Она лежит на спине и смотрит вверх.
Там, далеко-далеко, едва мерцают масляные лампы, прилепленные к сводам Подземного города. Их свет не пробивает мрак - он только подчёркивает его, делает тьму ещё более плотной, ещё более живой. Мари видит, как лампы качаются от сквозняка - отец говорил, что этот ветер идёт откуда-то с поверхности, из настоящего мира, где есть солнце и небо, которого она почти не помнит.
«Мы вернёмся когда-нибудь», — говорил отец. — «Когда станет безопасно».
Она не знала тогда, от чего их надо прятать. Она думала, что они бегут от плохих людей - таких, как эти трое, которые сейчас тяжело дышат где-то за поворотом, не решаясь приблизиться к телу, упавшему так громко, что эхо до сих пор гуляет по переулку.
Она не знала, что бежит от самой себя.
Боль пульсирует. Где-то в затылке, где-то в груди, где-то в левой руке, которая вывернулась под неестественным углом. Мари не может пошевелить пальцами - и это пугает её больше, чем погоня. Она думает об отце. О том, как он сидит сейчас в их комнатушке, склонившись над бумагами, и ждёт её с рынка.
Отец всегда ждёт. Даже когда она уходит всего на час. Даже когда она говорит: «Папа, я быстро». Он всё равно стоит у окна - точнее, у щели в стене, которую они называют окном, - и смотрит в темноту, пока её силуэт не растворяется в ней окончательно.
Она должна вернуться.
Эта мысль пробивается сквозь боль, сквозь пульсирующую темноту на краю сознания. Она должна вернуться, потому что он будет ждать. Потому что если она не вернётся, он пойдёт искать - и найдут его те, кто ищет их обоих.
Мари пробует пошевелиться.
Не получается. Тело не слушается. Вместо этого боль вспыхивает с новой силой, и она слышит собственный хрип - тихий, сдавленный, больше похожий на всхлип.
Она никогда не плачет.
Отец научил её: «Не показывай страха. Не показывай слабости. Звери чуют тех, кто боится».
Отец не знает, что их с ней звери чуют даже без страха. Они чуют что-то другое. Что-то, что она пока не умеет называть.
Из переулка доносится шёпот — Не подходи. — Звук шагов. Хруст битого стекла под подошвой.
— Сдохла, что ли?..Вдруг живая?
— Ты посмотри на неё, она не жилец. Пошли отсюда скорее, пока на шум никто не пришёл.
Они ушли, боясь быть замеченными. Звук падения был слишком громким.
Мари закрывает глаза.
В последний момент перед тем, как сознание окончательно покидает её, она думает об отце. О его руках - тёплых, пахнущих чернилами и старыми книгами. О том, как он иногда гладит её по голове перед сном, и тогда весь мрак Подземного города становится чуть менее страшным.
Тьма забирает её целиком.