«Миа», 27 глава
Она сидела на диване.
Бэм спал у ног, свернувшись калачиком, его тёплое дыхание едва касалось её лодыжки. Лили — на подлокотнике, приоткрыв один глаз, будто прислушивалась к тишине, которая вот-вот должна была треснуть.
Чонгук держал её за руку. Тепло его пальцев было единственным, что удерживало её здесь, в настоящем, не давая провалиться в прошлое окончательно.
— Я расскажу тебе всё, — сказала она тихо. — Не потому что должна. А потому что хочу. Чтобы ты понял. Чтобы больше не было секретов.
Он кивнул.
— Я слушаю.
Она закрыла глаза. И начала говорить.
«Мэтью и я... мы дружим с пелёнок...»
Голос её стал тише.
Настоящее исчезло.
Осталось только прошлое.
***
🇺🇸 НЬЮ-ЙОРК — ИХ ДЕТСТВО
Они дружили с пелёнок. Их отцы учились в одном университете. Вместе строили империю. Дома по соседству. Лето на Хэмптонсе. Рождество в Швейцарии. Пасха в семейном поместье.
Мэтью старше на год.
Они росли вместе. Первые шаги. Первые слова. Первый детский сад. Первая школа.
Он всегда был рядом. Не как старший брат. Не как друг. Как часть её жизни. Такая же привычная, как дыхание. Ты не замечаешь дыхание, пока оно не перехватывает горло. Она не замечала его — пока не перехватило.
«Я не помню дня, когда его не было рядом», — думала Анжела.
«Он всегда был. Просто был. Как воздух. Как небо. Как что-то, что не замечаешь, потому что оно всегда есть.»
«А потом однажды замечаешь.»
«И мир переворачивается.»
Анжела не помнила момента, когда перестала видеть в нём просто друга. Это случилось не вдруг.
Просто однажды она поймала себя на мысли, что ищет его взглядом в комнате. Что её сердце бьётся чаще, когда он входит. Что его улыбка действует на неё как лекарство — от скуки, от одиночества, от самой себя.
«Влюбиться в того, кого знаешь всю жизнь — странно, — думала она.
«Ты не можешь сказать "это любовь с первого взгляда". Потому что первого взгляда не было. Он всегда был.»
«Но однажды ты просто понимаешь: я люблю его. И ничего уже не будет как прежде.»
***
Благотворительный вечер в отеле «Плаза». Белые скатерти, от которых рябило в глазах. Золотые люстры, подвески которых тихо звенели от движений воздуха. Люди, которые говорили, не открывая рта, — улыбались одними губами, а глазами смотрели сквозь тебя.
Анжела сидела в углу зала, спрятавшись за колонной. Отец сказал: «Будь видимой, но не мешай». Как всегда.
Она смотрела на танцующих и мечтала быть где угодно, только не здесь.
«Я ненавижу эти вечера», — думала она.
«Все эти фальшивые улыбки. Пустые разговоры. Взгляды, которые оценивают тебя как вещь — дорогую, но всё же вещь.»
«Я не хочу быть здесь.»
«Я хочу быть дома. С музыкой. Одна.»
— Ты тоже сбежала от скуки?
Она подняла голову.
Мэтью. Чёрный смокинг. Тёмные волосы, чуть влажные после дождя. Серьёзные глаза, в которых она вдруг увидела не привычного соседа, а кого-то другого.
Ему пятнадцать. Но выглядит старше.
— Я не сбежала, — ответила она. — Я временно дезориентировалась в пространстве.
Он усмехнулся.
— Звучит как «меня никто не учил танцевать вальс».
— А ты умеешь?
— Нет. Поэтому я здесь. В углу. С тобой.
«Он всегда находит меня», — подумала она.
«В любой толпе. В любом зале. Как будто между нами есть ниточка, которую никто не видит.»
— Может, научимся вместе? — предложил он.
— Падать?
— Танцевать. Падать не будем. Я тебя не уроню.
Она улыбнулась. Впервые за этот вечер.
Он подошёл ближе. Взял её за руку. Положил другую на талию. Она не отстранилась.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Холодно.
— Врёшь.
— А ты — наглый.
— Это называется уверенность.
— Это называется самоуверенность.
Он засмеялся. И она засмеялась вместе с ним.
«Вот оно», — поняла она.
«Момент, когда всё меняется.»
«Я люблю его.»
«Не как друга. Не как брата.»
«Как мужчину.»
«И теперь я не знаю, как жить с этим знанием.»
***
Они начали встречаться не сразу.
Сначала — переписка. Сообщения, которые она ждала с замиранием сердца, перечитывая по десять раз каждое слово. Потом — тайные встречи. В парках, где ветер шелестел листвой, скрывая их шёпот. В кафе, где никто не knew их имён. В машине с водителем, который клялся молчать.
Мэтью был из её круга. Сын владельца сети отелей. Богатый. Влиятельный. Но не надменный.
— Ты странная, — говорил он.
— Это комплимент?
— Это факт. Ты не похожа на других девушек из элиты.
— Потому что я не хочу быть как они.
— А кем ты хочешь быть?
Она задумалась.
— Собой.
Он смотрел на неё.
— Я помогу.
— С чего бы?
— Потому что ты мне нравишься.
Она покраснела. Щёки горели, и она ненавидела себя за это — за то, что он видит её смущение.
— Ты слишком прямой.
— А ты слишком скрытная.
— Это называется воспитание.
— Это называется страх.
Она замолчала. Потому что он был прав.
«Я боялась», — призналась она себе.
«Боялась, что он увидит меня настоящую и разлюбит.»
«Боялась, что я недостаточно хороша для him.»
«Боялась, что это счастье — не навсегда.»
Он поцеловал её впервые. На крыше его дома. Под звёздами, которые казались такими близкими, что можно дотянуться рукой.
«Я запомню этот момент навсегда», — думала она.
«Ветер. Его руки. Его губы. И чувство, что я — дома. Не в Нью-Йорке. Не в особняке отца. А в нём.»
***
Это случилось через год.
Она сидела на краю кровати в своей нью-йоркской комнате. За окном шумел город, но внутри было тихо — слишком тихо.
Тест показал две полоски.
Она смотрела на них, не веря своим глазам. Пластиковая палочка дрожала в пальцах, и она боялась, что выронит её, разобьёт — как сейчас разбивалась её жизнь.
«Этого не может быть.»
«Нам только шестнадцать и семнадцать.»
«Мы не готовы.»
«Я не готова.»
Она сидела так, наверное, час. Может, больше. Смотрела на тест, потом на свой живот, потом снова на тест. В голове был белый шум.
Потом — как в тумане — набрала номер Мэтью.
— Приезжай. Срочно.
— Что случилось? Ты плачешь?
— Приезжай, пожалуйста.
Он примчался через двадцать минут, хотя дорога обычно занимала сорок. В одной руке — ключи от машины, в другой — сердце, которое колотилось так же сильно, как и её. Он влетел в комнату, не снимая обуви, запыхавшийся, с растрёпанными волосами.
— Что? Что случилось?
Она протянула тест. Руки дрожали так сильно, что он едва смог взять его.
Он замер. Смотрел. Молчал.
— Это... — начал он.
— Да.
— Ты уверена?
— Да.
Он сел рядом. Взял её за руку. Его пальцы были холодными — она впервые чувствовала, что он боится. По-настоящему. Не за себя — за неё. За них.
— Мы справимся, — сказал он.
— Как? Нам по шестнадцать и семнадцать.
— Я найду работу. Буду учиться. Заботиться о вас.
— А мои родители?
— Не узнают. Пока не пришло время.
Она смотрела на него. В его глазах она видела страх, но ещё — твёрдость. Решение.
— Ты правда думаешь, что мы сможем?
Он посмотрел ей в глаза.
— Я знаю.
«Он сказал "знаю"», — думала она.
«Не "надеюсь". Не "может быть". А "знаю".»
«Я поверила. Потому что хотела верить. Потому что если бы он сказал "не знаю", я бы разбилась.»
Он обнял её. Крепко. Прижал к себе и прошептал в макушку:
— Всё будет хорошо. Я рядом. Я не брошу.
И она поверила. Потому что он был единственным, кто мог заставить её верить.
***
Они скрывали. Свободные платья, которые она носила даже зимой. Фальшивые улыбки на семейных ужинах. Врачи, которые не задавали вопросов, брали деньги и молчали.
Но дома, наедине, он был другим.
Он приходил к ней каждый вечер. Приносил фрукты, книги, витамины. Читал о беременности в интернете и пересказывал ей, запинаясь на непонятных терминах.
— Ты должен спать, — говорила она.
— Я не могу. Я боюсь.
— Чего?
— Что вы обе — ты и Миа — что вы исчезнете.
Она не знала, что ответить.
Он гладил её живот, разговаривал с ним. Шептал: «Ты самая желанная девочка», «Твоя мама — самая сильная», «Я буду любить вас вечно».
Анжела иногда смеялась — от нежности, от неловкости, от счастья, которое не могла показать другим.
Он покупал маленькие вещи. Распашонки, пинетки, мягкого кролика с длинными ушами. Прятал их в шкафу, подальше от чужих глаз. Они смотрели на них по ночам, в темноте, и улыбались.
— Она будет красивой, — говорил он.
— Как я?
— Как мы.
Она смеялась. Это было счастье. Настоящее. Которое она не знала раньше.
«Я была счастлива», — вспоминала она.
«В первый раз в жизни по-настоящему. Не для галочки. Не для отца. Не для камер.»
«Для себя. Для неё. Для Мии.»
***
Она была на пятом месяце. Живот округлился, и даже свободные платья не могли скрыть того, что росло внутри. Но она не могла отказаться от тура. Контракты. Деньги. Репутация.
— Не езди, — просил Мэтью в сотый раз.
— Я должна.
— Ради чего?
— Ради будущего. Нашего. Её.
Он сдался. Как всегда. Потому что не умел с ней спорить.
— Тогда я поеду с тобой.
— Ты не можешь. У тебя дела.
— Анжела...
— Я справлюсь. Обещаю.
Она не справилась.
Концерт. Громкая музыка, от которой закладывает уши. Яркий свет, бьющий в глаза. Тысячи людей, которые кричат и хлопают. Она стояла за кулисами, держась за живот.
«Ещё немного», — уговаривала она себя.
«Ещё одна песня. Потом перерыв.»
Но резкая боль разорвала низ живота раньше.
Она не могла кричать. Не могла дышать. Она прижала руку к животу и почувствовала что-то тёплое и липкое. Кровь. Белая ткань платья, которая вмиг стала алой.
— Помогите, — прошептала она. — Кто-нибудь...
Её никто не слышал. Музыка играла слишком громко.
Кто-то из персонала заметил её, когда она уже оседала на пол. Крики, суета, тёмная машина скорой, вспышки камер — кто-то успел снять. Потом было официальное заявление организаторов: «Анжела Ли госпитализирована из-за сильного пищевого отравления». Никто не должен был узнать правду.
«Я убила свою дочь», — думала она, уже теряя сознание.
«Потому что поставила карьеру выше жизни. Потому что думала, что успею. Не успела.»
«Я убила Мию.»
В голове пронеслось её имя — Миа. Маленькая Миа, которая никогда не увидит свет.
🏥 БОЛЬНИЦА
Она очнулась в палате. Белый потолок. Белые стены. Холод, который проникал под кожу и оставался там навсегда.
Мэтью сидел рядом. Глаза красные, опухшие. Лицо бледнее, чем простыни. Он держал её за руку — и его пальцы дрожали.
— Прости, — прошептал он. — Прости, что не уберёг.
Она не ответила. Потому что внутри была пустота. Там, где раньше росла её маленькая Миа, теперь зияла дыра. Такая большая, что, казалось, она никогда не закроется.
— Миа... — прошептала она, не разжимая губ. — Где Миа?
— Её больше нет.
Она закрыла глаза. Не плакала. Просто перестала чувствовать. Как будто кто-то выключил свет внутри неё.
«Я умерла там», — поняла она.
«Вместе с ней. Вместе с Мией. А тело просто продолжает дышать. По привычке.»
Она пролежала в палате три дня. Не разговаривала. Не ела. Не реагировала, когда врачи говорили с ней. Мэтью сидел рядом, но она не смотрела на него.
— Ты должна поесть, — уговаривал он.
— Зачем?
— Чтобы жить.
— А зачем жить?
Он не нашёлся, что ответить.
***
Через неделю она заговорила. Только чтобы сказать:
— Я не могу на тебя смотреть.
— Почему? — его голос дрожал.
— Потому что ты напоминаешь мне о том, что я потеряла.
Он не спорил. Не умолял. Просто сидел, опустив голову.
— Я уезжаю, — сказала она.
— Куда?
— Далеко. Где ничего не напоминает.
— А я? — он поднял глаза. — Я тоже напоминание?
Она не ответила. Но он понял.
— Я не буду тебя искать, — сказал он. — Если ты когда-нибудь захочешь вернуться — я буду здесь.
Она не поблагодарила. Вышла из палаты. По коридору, мимо медсестёр, мимо пациентов, которые смотрели на неё с жалостью.
«Я сбежала», — призналась она.
«От него. От родителей. От себя. От маленьких вещей в шкафу, которые так и не пригодились.»
«Потому что если бы я осталась — я бы умерла. По-настоящему.»
🏥 ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ КЛИНИКА
Она не помнила, как оказалась там. Мэтью привёз её. Или родители. Она не спрашивала.
Белые стены. Белые простыни. Белые халаты врачей. Всё белое. Как в день, когда она потеряла Мию.
— Анжела, вы меня слышите?
Голос. Мягкий. Осторожный. Она не отвечала.
— Вы знаете, где вы?
Знает. В психушке.
— Вы здесь, чтобы поправиться.
Она не хотела поправляться. Поправиться — значит принять, что Мии нет. А она не могла.
Первые недели она вообще не вставала с кровати. Лежала, смотрела в потолок. Не ела. Медсёстры вливали в неё питательные растворы через капельницу.
— Я умерла, — сказала она однажды врачу.
— Ваше тело живо.
— Это не я. Я там. С ней.
Врач молчал. Потом спросил:
— Вы хотите жить?
Она не ответила. Потому что не знала.
Ей снилась Миа. Каждую ночь. Маленькая девочка с её глазами и его улыбкой. Она протягивала ручки, но, когда Анжела тянулась к ней, исчезала. Она просыпалась в слезах и не могла уснуть снова.
Мэтью приезжал каждую неделю. Стоял у окна её палаты, но она просила медсестёр не пускать его.
— Почему? — спросил он однажды через стекло.
— Потому что каждый раз, когда я вижу тебя, я вспоминаю её.
— Я тоже её вспоминаю.
— Тогда не приходи.
Он приходил. Каждую неделю. Стоял за стеклом. Иногда она разрешала ему войти. Он садился рядом и молчал. Не уговаривал. Не трогал. Просто был.
— Я хочу умереть, — сказала она однажды.
Он сжал её руку.
— Я не позволю.
— Ты не сможешь меня остановить.
— Я буду приходить каждую неделю. Каждый день. Я буду сидеть у твоей двери, пока ты не передумаешь.
— Это не любовь. Это одержимость.
— Это любовь.
Она отвернулась.
📝 ЕЁ ДНЕВНИК В КЛИНИКЕ
«День 1.
Меня положили в клинику. Мэтью привозил меня. Он плакал. Я не помню, что я ему сказала. Кажется, ничего.
Здесь всё белое. Я ненавижу белый цвет. Миа бы понравился розовый.»
«День 12.
Меня заставляют говорить о чувствах. Какие чувства? Я пустая.
Я сказала врачу: "Я хочу умереть". Он не испугался. Сказал, что это нормально.
Нормально — хотеть умереть? Может быть. Когда твой ребёнок уже умер.»
«День 34.
Я перестала плакать. Не потому что легче. Потому что слёзы кончились.
Врач сказал: "Это прогресс".
Какой прогресс? Я просто высохла внутри.»
«День 51.
Сегодня снилась Миа. Она смеялась. Протягивала ко мне ручки.
Я проснулась в слезах. Впервые за две недели.
Медсестра сказала: "Это хороший знак".
Знак чего? Что я всё ещё её помню? Я никогда не забуду.»
«День 78.
Я попросила у врача разрешение писать музыку. Он разрешил.
Я написала колыбельную. Для Мии. Никто её не услышит. Кроме меня.»
«День 90.
Меня выписывают. Не потому что я здорова. Потому что я научилась притворяться.
Я улыбаюсь, когда нужно. Говорю "всё хорошо", когда спрашивают.
Врач знает. Но отпускает.
"У вас есть кто-то, кто о вас позаботится?"
Я соврала. Сказала, что да.»
🚪 ВЫХОД ИЗ КЛИНИКИ
Мэтью ждал у входа. Солнце светило ему в лицо, но он не щурился. Просто смотрел на неё, стоящую на пороге, — живую, но пустую внутри.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — сказала она.
Он не поверил. Но не стал спрашивать.
— Я подыскал тебе место. В Корее. Работа с музыкой. Никто не будет знать.
— Спасибо, — ответила она.
— Я буду скучать.
— Не надо.
— Не могу.
Она посмотрела на него.
— Миа бы гордилась тобой.
Он не выдержал. Отвернулся.
— Лети. Я провожу.
Она улетела в Корею на следующий день. С одним чемоданом. И маленькой коробкой, где лежали вещи, которые так и не пригодились.
***
Она прилетела в Сеул в семнадцать. Никого не knew. Ничего не умела. Только музыку. Только работу.
Она спрятала боль глубоко внутри. Надела маску: холодная, идеальная, недосягаемая.
Никто не должен был знать, что внутри — пустота. Никто не должен был видеть, что она сломана.
«Я думала, что сбежала от прошлого», — думала she.
«Но оно приехало со мной. Поселилось внутри. И ждало. Ждало, когда я снова поверю в счастье. Чтобы разбить меня снова.»
Но иногда по ночам она доставала из шкафа маленькие вещи. Которые так и не пригодились. Распашонки. Пинетки. Мягкого кролика, которого купил Мэтью.
И плакала. Тихо. Чтобы никто не слышал.
И шептала в темноту:
— Миа... прости меня... прости, что не сберегла...
***
Картинка вернулась.
Она снова сидела на диване. Рядом — Чонгук. Бэм спал у ног. Лили смотрела с подоконника.
— Вот и всё, — сказала Анжела. — Вся моя история. Почему я такая. Почему боюсь. Почему не умею доверять.
Он не отпускал её руку. Его пальцы сжимали её ладонь, как будто он боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку.
— Ты была в клинике? — тихо спросил он.
— Три месяца. С врачами. С таблетками. С Мией, которая снилась по ночам.
— А Мэтью?
— Приезжал. Каждую неделю. Стоял у окна. Я просила его уйти. Он не уходил. Пока меня не выписали.
— Он любил тебя, — сказал Чонгук.
— Знаю.
— Ты его любила?
— Думаю, что да. Но, наверное, это была не любовь. Это была надежда, что я могу быть нормальной. С ним. С Мией.
— А теперь?
— Теперь у меня есть ты. И Бэм. И Лили.
— Этого достаточно?
Она посмотрела на него.
— Должно быть.
— Ты — самая сильная женщина, которую я знаю.
— Я сломана.
— Ты выжила. Это не одно и то же.
Она посмотрела на него.
— Ты не уйдёшь? Теперь, когда знаешь?
— Куда? — он удивился.
— Я ношу это внутри. Всегда буду.
— Тогда я буду носить это с тобой.
— Это тяжело.
— Я сильный.
— Это будет возвращаться.
— Тогда я буду встречать это с тобой.
— Миа... красивое имя, — тихо сказал Чонгук.
Она вздрогнула.
— Ты запомнил?
— Я запоминаю всё, что ты говоришь. Особенно то, что причиняет тебе боль.
— Она была бы сейчас...
— Не надо, — перебил он. — Не надо мучить себя тем, чего не изменить.
— Я не могу забыть.
— И не надо. Просто... позволь себе жить дальше. Не предавая её память. А неся её с собой.
Она заплакала.
— Почему ты такой?
— Какой?
— Хороший.
— Потому что ты — моя.
Он обнял её. Крепко. Как будто хотел забрать всю её боль себе.
Бэм проснулся. Лизнул руку Анжелы.
— Даже Бэм за нас, — улыбнулась она сквозь слёзы.
— Бэм — самый умный.
— А Лили?
— Лили не спит. Она всё слышала.
— И молчит?
— Лили умеет хранить секреты.
Чонгук рассмеялся. В этом смехе не было боли. Только нежность.
— Я люблю тебя, Анжела.
— Я знаю.
— Скажи это.
— Я люблю тебя, Чонгук.
Она положила голову ему на плечо.
Бэм вздохнул во сне. Лили зажмурилась.
За окном темнело. Дом дышал. Где-то там, в шкафу, всё ещё лежали маленькие вещи. Распашонки. Пинетки. Мягкий кролик.
Имя, которое она носила в сердце. Миа.
Но теперь рядом был он. И Бэм. И Лили.
И новая надежда — хрупкая, как карта, нарисованная на тонкой бумаге.
Но они держали её вместе. Не сжимая слишком сильно. Не отпуская совсем. Просто держали. И надеялись, что этого достаточно.