Чётки
Ночь упала на город быстро, без перехода, — просто серый день истончился до черноты, и в окнах зажглись редкие огни. Медведева сидела в своей комнате, откинувшись на подушку, и смотрела в потолок. Плечо всё ещё ныло, но тупо, терпимо, как старая память, которая не хочет уходить.
Спать она не могла уже вторую ночь подряд. Сон не приходил, а если и приходил, то рваный, полный ужасов, от которых она сразу просыпалась. Понимая, что не сможет снова заснуть, она встала, накинула кофту, вышла в коридор, чтобы по привычке проверить защитные линии.
И услышала шёпот.
Она замерла. Шёпот доносился из гостиной — не заклинание, не угроза, а тихое, ритмичное бормотание, почти убаюкивающее. Экзорцист сделала шаг, другой, и заглянула в приоткрытую дверь.
Лиза сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. В руках — чётки. Бусины перекатывались между пальцами одна за другой, и каждая сопровождалась тихим словом. Свет уличного фонаря падал на её лицо, делая его бледным, почти неземным.
— Ты молишься? — тихо спросила Кира.
Андрющенко вздрогнула. Чётки замерли. Она не обернулась, но плечи её напряглись — как у человека, которого застали за чем-то стыдным.
— Я мешаю? — спросила она. — Я вроде тихо.
— Я не говорила, что мешаешь. — Медведева помедлила, затем прошла в комнату и села в кресло напротив, не включая свет. — Я спросила: ты молишься?
Лиза опустила взгляд на чётки.
— Да.
— Демоны не молятся.
— Я знаю. — Её пальцы снова двинулись, перебирая бусины. — Но бабушка говорила мне, что Бог слышит всех. Он не всегда помогает, но всегда слышит.
Кира смотрела на неё, и что-то в груди сжималось — не жалость, нет, что-то сложнее. Она видела перед собой демона, который верил, молился. Демона, который родился не тем, кем хотел, но всё равно тянулся к свету — даже если свет не отвечал.
— Ты веришь, что Бог тебя слышит? — спросила экзорцист.
— Не знаю. — Девушка подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то влажное. — Бабушка твердила мне: «Лиза, ты не такая, как они думают. Ты хорошая». Я хочу верить, что она была права.
— Она была права.
Андрющенко замерла. Чётки остановились.
— Вы не можете этого знать, — сказала она глухо.
— Я говорю то, что вижу. — Кира подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Я вижу, что ты не напала, когда я была ранена. Я вижу, что ты помогла мне, хотя могла просто сидеть и смотреть. Я вижу, что ты молишься ночью, а не плетёшь заговоры. Я вижу достаточно.
Тишина повисла в комнате — плотная, почти осязаемая. Лиза смотрела на неё так, будто видела впервые. Затем медленно, очень медленно, она улыбнулась — не широко, не открыто, а уголками губ. И эта улыбка сказала больше, чем любые слова.
— Вы странная, — сказала демон.
— Ты говорила это уже.
— Потому что это правда.
Медведева откинулась в кресле. Ей вдруг стало легко — впервые за много дней. Словно что-то тяжёлое, что она таскала на плечах годами, на секунду ослабило хватку.
— Расскажи про бабушку, — попросила она. — Если хочешь.
Соседка помолчала. Затем заговорила. Голос её был тихим, но ровным — как река, которая наконец нашла русло.
— Она была очень верующей. Каждое воскресенье — церковь, каждый вечер — молитва. Она никогда не боялась ничего, кроме Божьего суда. Когда я проявила сущность, она не выгнала меня. Она сказала: «Лиза, Бог не ошибается. Если ты родилась такой — значит, у Него на тебя план».
— Она знала, что ты демон?
— Она знала, что я не такая, как все. Но она никогда не называла меня демоном. Она называла меня «моя девочка». До самого конца.
— Когда она умерла?
— Пять лет назад. — Андрющенко сжала чётки крепче. — Я держала её за руку. Она сказала: «Не бойся. Я попрошу за тебя там». И ушла.
Кира закрыла глаза. Пять лет. Пять лет она жила одна, пряталась, резала себя, чтобы не навредить тем, кто сам готов её убить, молилась по ночам и не ждала ни от кого помощи. Пять лет без единого человека, который снова бы сказал ей, что с ней всё хорошо, что она нормальная.
— Я не верю в Бога, — сказала экзорцист. — После того, что видела, — не могу. Но если он есть, то твоя бабушка сейчас с ним и гордится тобой.
Лиза ничего не ответила, но Медведева видела, как дрогнул её подбородок, как она прикусила губу, чтобы не заплакать, как пальцы сжали чётки так, что побелели костяшки.
Кира встала, подошла к ней, остановилась на расстоянии шага. Не приблизилась, не обняла, не потому что не хотела, а потому что боялась испугать. Вместо этого она протянула руку и легко, почти невесомо коснулась её плеча.
— Ты не одна, — сказала она. — Больше не одна.
Демон подняла глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но близко. Она смотрела на Киру долго, испытующе, словно искала в её лице признаки лжи. Не нашла.
— Спасибо, — прошептала она и накрыла ладонь Медведевой своей рукой.
Касание было нежным, пальцы Лизы нежно гладили руку девушки, ища в них поддержку, которой так не хватало всё это время.
Спустя минуту экзорцист убрала руку и отошла к окну. Смотрела в темноту, слушала, как за спиной Андрющенко снова начинает перебирать чётки — но теперь молча, без шёпота. И этот тихий щелчок бусин был самым мирным звуком, который она слышала за долгое время.
Лиза сидела в темноте и чувствовала тепло на плече — там, где только что была рука Медведевой. Тепло не уходило. Оно держалось, как обещание, как тихое слово, которое не нужно произносить вслух. Она перебирала чётки и думала: «Бабушка, ты была права. Не все люди враги. Не все демоны прокляты. И, может быть, Бог всё-таки слушает».