Чужая боль
Прошло несколько спокойных дней без происшествий, с редкими разговорами, без прежнего напряжения.
Сегодня Медведева вернулась на рассвете.
Она открыла дверь своим ключом — медленно, потому что правое плечо горело огнём, а пальцы левой руки почти не слушались. Переступила порог, привалилась спиной к косяку и секунду стояла так, вдыхая запах дома: пыль, старая мебель, сухие травы из защитных мешочков и чай, заваренный Елизаветой.
— Вы вернулись, — раздался голос из гостиной. — Я думала, вы...
Андрющенко вышла в коридор и остановилась на полуслове. Кира видела, как её взгляд скользнул по разорванному рукаву куртки, по бурым пятнам на ткани, по тому, как она придерживает правое предплечье.
— Что случилось? — спросила демон тихо.
— Демон пятого круга, — сказала экзорцист. — С характером оказался.
— Вы сильно ранены, — констатировала она.
— Заметно?
Кира попыталась усмехнуться, но вышло криво. Боль была не самой сильной в её практике, но навязчивой: глубокий порез от ножа вдоль предплечья, несколько ушибов, возможно трещина в ребре. Она прошла в гостиную, стараясь не шататься, и тяжело села на диван.
— Иди уже на кухню, не стой над душой.
Она не просила помощи, даже не думала об этом. Но Лиза не двинулась с места.
— Вы не сможете обработать правую руку левой, — сказала соседка. — Особенно такой глубокий порез. Вы знаете это.
— Я справлялась и не с таким.
— Одна?
Медведева подняла взгляд. Елизавета стояла у входа в гостиную — прямая, искренне желающая помочь, но без наигранной жалости. Она не выглядела как человек, который хочет воспользоваться слабостью. Она выглядела как человек, который знает, что такое боль, и не хочет видеть её у других.
— Ты хочешь помочь, — сказала Кира без вопроса.
— Да.
— Почему?
— Потому что могу. Мне несложно.
Экзорцист хотела отказаться. Отказ был её стандартной реакцией на любую попытку приблизиться — она отталкивала людей годами, и это работало. Но сейчас она сидела на диване, истекая кровью, перед демоном, который не напал, когда у неё был шанс, и отказываться было не рационально, а глупо.
— Хорошо, — сказала она. — Аптечка в ванной на верхней полке.
Андрющенко ушла и вернулась через минуту. В руках — белый пластиковый ящик с красным крестом. Она поставила его на журнальный столик, открыла быстро, но без суеты, пробежалась глазами по содержимому и начала доставать нужное: перекись, бинты, пластырь, изогнутые ножницы.
— Снимите куртку, — сказала она.
Кира подчинилась. Движение вышло рваным — плечо отозвалось новой вспышкой боли, и она на секунду зажмурилась, остановившись. Когда открыла глаза, Елизавета сидела рядом — ближе, чем когда-либо, аккуратно стягивая куртку. Медведева почувствовала исходящий от неё холод, словно температура её тела была на пару градусов ниже человеческой.
— Я буду осторожна, — сказала демон. — Но будет больно.
— Я знаю, начинай.
Лиза промокнула перекисью ватный диск и прикоснулась к ране.
Кира стиснула зубы. Перекись зашипела, въедаясь в порез, и плечо дёрнулось непроизвольно. Но соседка держала крепко — не грубо, а точно, фиксируя предплечье так, чтобы не навредить.
— Расскажите о демоне, какой он был? — сказала она негромко.
Медведева хмыкнула:
— Хочешь отвлечь?
— Да.
— Хорошо, — экзорцист говорила тише обычного из-за боли, — Это был демон пятого круга — здоровый, сильный. Он вселился в женщину тридцати двух лет, мать двоих детей. Её муж вызвал гильдию, а гильдия спихнула заказ мне одной. Когда я добралась до места, демон уже почти разрушил тело изнутри. Если бы я промедлила ещё сутки, носитель бы погиб.
— Вы успели?
— Я всегда успеваю. — Кира поморщилась — Елизавета начала обрабатывать край раны, самый глубокий. — Изгнала. Без экзорцизм-круга, без ритуала, просто вытащила. Демон сопротивлялся, отсюда и порез. Но женщина жива.
— Вы могли убить демона?
— Могла, не стала.
— Почему?
— Потому что пятый круг — это высший демон, но он не всегда был таким. Когда-то он был слабее, может, даже кем-то иным. Полное развоплощение для таких — это конец навсегда. Я не хочу решать, кому исчезать бесследно, я не Бог и не судья для таких дел. Я просто возвращаю их туда, откуда они пришли.
— Вы молодец, — еле слышно сказала Андрющенко.
Она замолчала, но её руки продолжали работать. Очистила рану, наложила марлевую салфетку, начала бинтовать — ровно, плотно, с навыком, который не спутаешь с любительским.
— Где ты научилась? — спросила Медведева.
— В Донецке, — ответила демон. — Когда начались обстрелы, мы с бабушкой жили в подвале. В нашем доме был мужчина, бывший фельдшер. Он учил меня перевязывать, чтобы я помогала раненым. Мне было двенадцать тогда.
— И много было раненых?
— Достаточно, чтобы запомнить на всю жизнь.
Кира ничего не ответила. Она смотрела, как Елизавета закрепляет бинт пластырем — аккуратно, без лишних движений, — и думала о том, что демон только что рассказал ей о войне. О реальной, человеческой войне, на которой она была беззащитным ребёнком.
— Ты говорила, что жила среди людей, — сказала экзорцист. — Но не говорила, что прошла через такое.
— Вы не спрашивали.
— Теперь спрашиваю.
Андрющенко закончила перевязку и отстранилась. Её руки легли на колени — спокойные, чистые, только кончики пальцев чуть дрожали.
— Мне было шесть, когда мама умерла, — сказала она. — Бабушка забрала меня к себе. Мы жили на окраине Донецка, в частном секторе. В церковь ходили каждое воскресенье. Бабушка говорила: «Лиза, Бог любит всех, и тебя тоже». А потом начались обстрелы, мы спустились в подвал. Там я поняла, что Бог, может, и любит всех, но люди — нет. Люди убивают друг друга просто так.
— А демоны?
— А демоны — часть мира, в котором я не выбирала жить. — Она подняла глаза. — Когда начала проявляться сущность, я поняла, что бабушка была права только отчасти. Бог, может, и любит всех, просто не таких, как я.
Медведева молчала. Её рука всё ещё горела, но боль стала фоновой, приглушённой. Она смотрела на Лизу и видела не демона, не врага, не объект для изгнания. Она видела кого-то, кто пережил страшную войну, смерть близкого человека, изгнание из собственной природы, непринятие людей. И при всём этом она сумела сохранить своё сердце и сидеть сейчас у экзорциста, перевязывая ей раны по собственному желанию.
— Ты сказала, что не предашь меня, — произнесла Кира.
— Да.
— Почему? Ты меня не знаешь.
— Я знаю достаточно. — Соседка закрыла аптечку и защёлкнула замок. — Вы не мучаете демонов, по возможности даже не убиваете их. Вы помогли мне и при этом отнеслись по-человечески, хотя я даже человеком не являюсь. А ещё несколько дней назад вы набросили на меня плед, когда я заснула.
— Плед был случайностью.
— Нет. — Елизавета встала. — Плед не был случайностью. И я не была случайностью. Я пришла к вам, потому что знала: вы — единственная, кто не ударит.
Экзорцист смотрела на неё снизу вверх. Свет из окна падал на демона, и в этом свете она казалась почти прозрачной — усталый ангел с чётками в кармане, который не нашёл себе места ни в раю, ни в аду.
— Ты не демон, — сказала Кира медленно. — Не такой, какими их учат видеть.
— Я демон. Просто другой.
— Другие не выживают.
— Я не выживаю — я существую. Это разные вещи.
Медведева отвела взгляд. За окном занимался серый, тусклый рассвет. Город просыпался, и где-то там, в лабиринтах улиц, гильдия продолжала охоту, а демоны продолжали прятаться, и этот бесконечный танец никогда не заканчивался.
Но здесь, в этой комнате, было тихо. И впервые за долгое время она чувствовала не одиночество, а что-то другое.
— Спасибо, — сказала Кира. Одно короткое слово, но оно значило очень много.
Андрющенко кивнула. Не улыбнулась, не сделала шага вперёд, не попыталась сократить дистанцию. Она просто отнесла аптечку обратно в ванную и ушла в свою комнату, оставив Медведеву сидеть на диване с перебинтованной рукой и странным ощущением тепла.
Тепла, которое не имело отношения к температуре.
---
Кира сидела одна в сером утреннем свете и смотрела на свою перебинтованную руку. Бинты лежали идеально — ровно, плотно, профессионально. Она знала: рана заживёт через несколько дней, даже шрама не останется. Но что-то изменилось. Что-то, что не имело отношения к порезу. Экзорцист закрыла глаза и впервые за много лет позволила себе не думать о том, что будет завтра. Просто сидела и чувствовала, как холод — демонический, чуть более низкий, чем человеческая температура, — всё ещё держится на коже.