•2•
Первое, что почувствовала Эла, был запах.
Не просто запах - целая симфония. Пыль, въевшаяся в бархатные шторы. Лак на старом дереве. Засохшая лаванда в вазе. И, где-то глубоко под всем этим, металлический, холодный оттенок, похожий на запах крови.
Она открыла глаза.
Потолок был высоким, лепным, с осыпавшейся позолотой. Она лежала на жестком диване, застеленном пледом, который кололся даже сквозь одежду. Одежду, кстати, чужую - черную шёлковую рубашку, которая была ей немного мала. Её собственная футболка с логотипом The Cure валялась на полу, порванная и бурая от засохшей крови.
Крови.
Воспоминания нахлынули разом, как удар под дых. Переулок. Когти. Чудовище с мутными глазами и челюстью, которой не место на человеческом лице. А потом - женщина. Бледная, с лицом фарфоровой куклы и глазами цвета старого серебра. Она двигалась, как тень, которую забыли выключить.
- Очнулась, - голос раздался откуда-то слева. - Хорошо. Значит, не придется объяснять Совету, что я угробила тебя раньше срока.
Эла резко повернула голову. И замерла.
Женщина сидела в кресле у окна. Теперь, при тусклом свете настольной лампы, она выглядела почти... нормально? Высокий воротник, собранные в небрежный хвост темные волосы, руки сложены на коленях. Только глаза выдавали - слишком тёмные, слишком потухшие, слишком спокойные для человека, который только что кого-то убил.
- Ты, - голос Элы прозвучал хрипло, как несмазанная дверная петля. - Ты та... женщина. Что это было? Что за тварь? И что, черт возьми, происходит?!
Она попыталась сесть и тут же замерла. Что-то было не так. Совсем не так.
Комната не просто выглядела иначе. Она звучала иначе. За стеной, этажом ниже, она слышала, как тикают часы. Чьи-то часы. В соседнем здании. Сердце, кажется. Нет, два сердца. Одно быстрое, нервное - наверное, человек готовился к экзамену. Второе медленное, тяжелое, как барабан в груди кита.
- Что со мной? - прошептала Эла, хватаясь за голову.
Мэри не пошевелилась.
- Поздравляю. Ты теперь самый лучший радиоприемник в радиусе трех миль. Привыкай.
- Привыкай?! - Эла вскочила на ноги. Комната качнулась, но она устояла. - Ты... ты кто вообще такая?! Что за чудовище на меня напало? И почему я слышу, как сосед снизу чешет кота?
Мэри медленно, почти лениво поднялась с кресла. В полный рост она оказалась выше, чем ожидала Эла. И намного страшнее. Не потому, что в ней было что-то угрожающее - наоборот. Потому что в ней было что-то абсолютно, противоестественно спокойное. Так не ведут себя люди, у которых на глазах только что кого-то убили и ранили.
- По порядку, - сказала Мэри, делая шаг вперед. - Чудовище - дикий вампир. Отступник, потерявший рассудок от голода. Я - Мэри. И я тоже вампир. Только вменяемый. В основном.
Она сделала паузу, давая Эле время переварить. Эла не переварила. Эла стояла и смотрела на нее с выражением лица человека, которому сообщили, что земля плоская, а ее держит гигантская черепаха.
- Вампир, - повторила Эла. - Вампиры не существуют.
- Я передам это Совету. Уверена, их тысячилетняя бюрократия растворится в воздухе от такого аргумента.
- Ты издеваешься.
- Именно.
Эла сделала глубокий вдох. Потом еще один. Сосед перестал чесать кота. Сердце студента забилось чуть ровнее. Её собственное сердце колотилось где-то в горле.
- Ладно, - сказала она наконец. - Допустим. Допустим, вампиры существуют. Допустим, ты вампир. И что теперь? Ты выпьешь мою кровь? Обратишь меня? Я стану бессмертной и буду пить чью-то кровь?
Мэри фыркнула. Это было почти похоже на смех.
- Во-первых, нет. Ты не вампир, не гуль и не зомби. Ты - аномалия. Я дала тебе часть своей силы, чтобы закрыть раны. Моя кровь... прижилась. Такое бывает раз в двести лет. Теперь ты не совсем человек, но и не одна из нас. Что-то среднее.
- А во-вторых?
- А во-вторых, - Мэри подошла ближе, и Эла невольно отметила, что от нее действительно пахнет снегом, - пить твою кровь мне неинтересно. Я четыреста лет сидела на синтетическом донорстве из вампирского госпиталя. Ты думаешь, меня потянет на фастфуд?
- Четыреста лет, - выдохнула Эла, опускаясь обратно на диван. Ноги не держали. - Тебе четыреста лет.
- Четыреста двадцать три, если быть точной. День рождения третьего марта. Но не заморачивайся с подарком.
Эла уставилась в одну точку на стене. Там висела картина - тусклый, почти монохромный пейзаж. Заброшенная мельница у реки. Масло. Кажется, очень старое.
- Ты рисуешь? - спросила она глупо. Первое, что пришло в голову. Её мозг отказывался обрабатывать реальность и цеплялся за знакомые детали.
Мэри проследила за её взглядом, и что-то в её лице изменилось. На секунду исчезла маска холодного спокойствия. Мелькнуло что-то другое. Усталое. Почти человеческое.
- Рисовала, - сказала она тихо. - Очень давно. Теперь нет.
- Почему?
Вопрос повис в воздухе. Мэри не ответила. Вместо этого она отошла к столу и взяла с него небольшую бархатную коробочку.
- У нас есть проблема посерьезнее моих художественных кризисов, - сказала она, протягивая коробочку Эле. - Открой.
Эла взяла коробочку. Внутри, на черном бархате, лежал тонкий серебряный браслет с крошечным камнем - не то рубином, не то гранатом - в центре. Камень слабо пульсировал алым светом.
- Это магический маяк, - пояснила Мэри, не дожидаясь вопроса. - Такие выдают поднадзорным. Он отслеживает твое местоположение, пульс, уровень магии в крови и еще дюжину параметров, которые тебе знать не обязательно. Ты наденешь его и не будешь снимать. Никогда.
- Что значит «поднадзорным»? - Эла отложила коробочку, как ядовитую змею. - Ты сказала, что спасла меня. С какой стати я теперь под надзором?
Мэри вздохнула - и это был тяжелый, усталый вздох, совсем не вязавшийся с образом бессмертного монстра.
- Потому что я нарушила закон, Эла.
Имя прозвучало неожиданно мягко. Как будто Мэри впервые произнесла его мысленно и только сейчас решилась вслух.
- Есть Кодекс. Вампирские законы. Один из главных пунктов - «Не вмешиваться в естественный ход смерти». Если бы я стояла и смотрела, как тот дикий тебя убивает, это было бы законно. Я не стояла. Я вмешалась. А потом еще и поделилась кровью, что является отдельным нарушением.
- То есть, - Эла чувствовала, как внутри закипает ярость, - твои законы говорят, что вампиры должны смотреть, как убивают людей?!
- Да, - просто сказала Мэри. - Мы не супергерои. Мы не спасаем. Мы соблюдаем нейтралитет. Это позволяет нам выживать последние две тысячи лет.
- Это чудовищно.
- Мы и есть чудовища, - Мэри посмотрела ей прямо в глаза. - Неужели ты ничего не знаешь о нечисти?
Тишина. Кот за стеной мяукнул. Студент перевернул страницу.
Эла опустила взгляд на браслет. Камень мерцал в такт её сердцебиению.
- Что будет, если я откажусь его носить? Или сбегу?
- За тобой придут Стражи, - сказала Мэри. - И убьют нас обеих. Потому что я поручилась за тебя перед Советом. Твоя жизнь и моя смерть теперь связаны. Буквально.
Эла сжала браслет в кулаке. Серебро было ледяным.
- И сколько нам осталось? - спросила она глухо.
- Тридцать дней. Чтобы доказать Совету, что ты стоишь того, чтобы жить.
Эла подняла на нее глаза. В янтарной глубине больше не было страха. Был только гнев - холодный, чистый, почти художественный.
- И как же мне это доказать?
Мэри чуть склонила голову набок, и на мгновение ей показалось, что перед ней стоит не испуганная девушка, а кто-то намного старше. Кто-то, кто привык бороться.
- Не знаю, - честно ответила она. - Но у меня есть доступ к архивам Совета. А у тебя, судя по следам краски на волосах, есть что-то, чего нет у них.
- Что именно?
Мэри едва заметно улыбнулась - впервые за эту бесконечную ночь.
- Ты все еще умеешь чувствовать.
Эла посмотрела на браслет, на картину мельницы, на бледные руки Мэри. Где-то далеко, за окном, начинался рассвет. Обычный, человеческий рассвет, который ей, возможно, суждено видеть всего тридцать раз.
Она застегнула браслет на запястье.
- Тогда начнем, - сказала она. - Как мы это сделаем?