Глава 12. Наследие дедушки
Зима в том году выдалась суровой и долгой. «Вересковый приют» бабушки Агаты казался крошечным островком тепла в бескрайнем океане снега. Лес вокруг дома замер, скованный льдом; тяжелые лапы елей прогибались под весом сугробов, а по ночам было слышно, как от мороза с громким треском лопаются стволы старых деревьев.
Магия бабушки защищала наш дом, но даже она не могла полностью прогнать зимнюю стужу. По утрам на стеклах расцветали удивительные узоры: не просто снежинки, а целые леса из инея, в которых, если присмотреться, можно было увидеть крошечные фигурки сказочных существ. Бабушка говорила, что это морозные эльфы рисуют свои карты.
Я проводил дни в библиотеке — самом уютном месте в доме. Это была небольшая комната, стены которой от пола до потолка были забиты книгами. Там пахло старой кожей, засохшими цветами и пылью, которая в лучах зимнего солнца казалась золотой пыльцой. Я часами перебирал тома, изучая историю магических существ, пока однажды мой взгляд не зацепился за странную неровность на задней стенке полки, прямо за «Энциклопедией водяных чертей».
Мои пальцы нащупали холодный металл. Тихий щелчок — и часть стены, скрытая за книгами, медленно отъехала в сторону. Сердце в груди ухнуло куда-то вниз. В тайнике, на подушечке из истертого синего бархата, покоилась книга.
Она была не похожа на остальные. Её обложка из темной, почти черной кожи была прохладной и шершавой, а в самом центре было выдавлено изображение открытого человеческого глаза. Как только я коснулся её, по моей руке пробежала волна тепла, будто книга узнала меня.
— Это дневник дедушки, — раздался тихий голос бабушки Агаты за моей спиной.
Я вздрогнул. Она стояла в дверях, её силуэт в полумраке библиотеки казался хрупким, но величественным. В руках она держала поднос с двумя кружками горячего какао, над которыми поднимались завитки пара.
— Дедушка спрятал его в тот год, когда твоя отец, Томас, родилась без капли магии. Он надеялся, что когда-нибудь в нашем роду снова появится тот, кто сможет открыть этот замок.
Я бережно взял книгу. Сквозь серебряную линзу я увидел, как обложку опутывают призрачные нити. Они пульсировали в такт моему дыханию.
— Попробуй, Деннис. Магия крови — самая сильная. Книга должна почувствовать твое намерение.
Я закрыл глаза, представив карие глаза дедушки, о которых говорила бабушка. Я прошептал: «Я хочу видеть». И книга со щелчком раскрылась.
Страницы были исписаны мелким, убористым почерком. Там были зарисовки растений, которые двигались прямо на бумаге, и схемы заклинаний, которые я никогда не видел в учебниках Колина.
Мы провели за этой книгой весь вечер. Бабушка рассказывала мне истории о Сайласе, о том, как он мог по цвету ауры человека определить его мысли. Я чувствовал, как внутри меня растет не просто искра, а целое пламя. Теперь у меня была цель. Я не просто ждал письма — я тренировался.
В середине декабря, когда метель за окном выла особенно свирепо, в наше окно постучали. Это была огромная полярная сова, чьи перья были покрыты ледяной коркой. Она выглядела изможденной.
Бабушка поспешила впустить птицу. Сова обессиленно опустилась на стол, вытянув лапку с письмом. Письмо было перевязано ярко-зеленой шелковой лентой.
— Из Хогвартса! — воскликнул я, чувствуя, как внутри всё сжалось от надежды.
Агата дрожащими руками вскрыла конверт. Она читала молча, и с каждой секундой её лицо становилось всё светлее.
— Деннис... — прошептала она, и на её глазах выступили слезы. — Профессор Стебль пишет, что мандрагоры почти готовы. Они вошли в стадию «подросткового бунта». Это значит, что их корни набрали нужную силу. Через несколько недель, как только начнется весеннее сокодвижение, они приготовят настойку.
Я почувствовал, как огромный камень, который я носил в душе с самого дня рождения, наконец-то рассыпался. Колин вернется. Он проснется.
— Профессор Дамблдор лично следит за процессом, — продолжала бабушка, перечитывая письмо. — Он передает, что Колин — герой, ведь его камера помогла понять, кто напал на учеников.
Я подошел к окну и посмотрел на бушующую метель. Где-то там, за сотни миль, мой брат лежал в тишине Больничного крыла, но теперь эта тишина не была мертвой. Она была ожиданием.
— Я буду учиться еще усерднее, бабушка, — сказал я, не оборачиваясь. — Когда Колин вернется, он должен увидеть, что я не просто ждал его. Я стал его щитом.
Бабушка Агата подошла и положила руку мне на плечо. В отражении стекла я увидел наши глаза — одинаково карие, полные решимости. Зима еще не закончилась, но в «Вересковом приюте» уже наступила весна — весна нашей силы.