Деннис Криви и тайны волшебства

Если вы когда-нибудь окажетесь в нашем городке и пройдете по Сильвер-стрит в шесть утра, вы обязательно услышите два звука. Первый — это мерное тарахтение старенького грузовика, а второй — звон стеклянных бутылок. Это мой папа развозит молоко.

Меня зовут Деннис Криви, и я считаю, что у меня самая лучшая семья в мире.

Наше утро всегда начинается одинаково. Папа возвращается с первой смены, когда солнце только-только начинает припекать крыши домов. Он заходит в дом, пахнущий свежестью и сливками, и громко топает ботинками в прихожей. Это для нас с Колином знак: пора спускаться.

Папа — это настоящая гора спокойствия. У него большие, сильные руки с мозолями от тяжелых ящиков, а на лице всегда легкая щетина, которую он сбривает только по воскресеньям. Он носит смешные очки в толстой оправе, которые вечно сползают на кончик носа, когда он читает утреннюю газету. Несмотря на то что работа у него тяжелая, папа никогда не ворчит. Он пахнет утренним туманом, сливками и старым кожанным бумажником.

— Выходите, сони! — крикнул он снизу, и я услышал, как он со звоном поставил чайник на плиту.

Я кубарем скатился с кровати и выбежал в коридор, чуть не столкнувшись с Колином. Брат выглядел как всегда: вихры песочного цвета на голове торчат в разные стороны, а на шее уже висит его верная камера — старенький «Кодак», который он выменял на целую гору комиксов.

Колин на два года старше меня, и он мой кумир. Он невысокий и очень быстрый, вечно куда-то спешит, будто боится пропустить что-то важное. Колин говорит, что мир состоит из «мгновений», и если их не щелкнуть вовремя, они исчезнут навсегда. Я иногда думаю, что он видит мир совсем иначе — как серию красивых картинок.

Мы влетели в кухню. Мама уже вовсю хлопотала у плиты. Мама у нас совсем крошечная, она едва достает папе до плеча, но при этом она — сердце нашего дома. У неё мягкие светлые волосы, которые она обычно собирает в пучок, чтобы не мешали, и самые добрые в мире синие глаза. Когда мама улыбается, у неё в уголках глаз появляются лучистые морщинки. Она всегда напевает что-то себе под нос, когда готовит, и кажется, что от этого её яичница становится в сто раз вкуснее.

— Как спалось, мальчики? — спросила она, ловко переворачивая гренки на сковороде.
— Отлично! — ответили мы в один голос, усаживаясь за стол.

Папа отложил газету и посмотрел на нас.
— Ну что, чемпионы, какие планы на сегодня? Мистер Джонс сказал, что в парке начали стричь живую изгородь. Говорит, там можно найти отличные ветки для шалаша.

— О! Мы пойдем туда! — воскликнул я. — Колин, возьмешь камеру? Сделаем вид, что мы исследователи в джунглях!

— Конечно, возьму, — кивнул Колин, уже проверяя, сколько кадров осталось на пленке. — Только чур, ты будешь пробираться через заросли, а я — запечатлевать твой героизм для истории.

Я торопливо проглотил последний кусок гренки, обжегшись горячим чаем, и вскочил со стула. Колин уже стоял в дверях, деловито протирая объектив камеры краем своей футболки.

— Не забудьте панамы и вернитесь к обеду! — крикнула нам вслед мама, но мы уже выскочили на залитое солнцем крыльцо.

На Сильвер-стрит было тихо и по-летнему тепло. Соседская собака лениво тявкнула нам из-за забора, а вдалеке всё еще слышалось приглушенное тарахтение папиного грузовика — он заканчивал объезд соседнего квартала. Я посмотрел на бегущего впереди Колина, на его весело хлопающую по боку камеру, и припустил за ним, стараясь не отставать. Впереди был целый день, огромный парк и целое лето, которое казалось нам тогда бесконечным.

Дорога до парка занимала всего десять минут, но для нас это всегда было маленьким путешествием. Мы бежали мимо аккуратных садиков Сильвер-стрит, где соседи подрезали розы или поливали газоны. Колин то и дело останавливался, чтобы сфотографировать то кошку на заборе, то необычно яркий цветок.

— Деннис, стой! Не шевелись! — вдруг скомандовал он, припадая на одно колено.
Я замер с поднятой ногой, едва не потеряв равновесие.
— Что там? Шпион?
— Хуже, — прошептал Колин, глядя в видоискатель. — Огромный шмель на кусте примулы. Смотри, какая у него золотистая спинка!

Раздался щелчок затвора. Колин довольно улыбнулся и поправил очки. Мы двинулись дальше.

В парке действительно вовсю работали садовники. Огромные кусты живой изгороди превращались в ровные зеленые стены, а на траве лежали горы срезанных веток. Для взрослых это был просто садовый мусор, но для нас это был строительный материал высшего качества.

— Это будет главная стена нашего форта, — распорядился Колин, указывая на самую большую кучу веток. — Деннис, ты — разведчик. Таскай самые длинные палки вон к тому дубу. Там корни образуют отличный фундамент.

Мы работали до седьмого пота. Солнце припекало, панамы постоянно сползали на глаза, а ладони стали липкими от древесного сока. Но когда через пару часов из-под корней дуба начал выглядывать настоящий шалаш, мы почувствовали себя настоящими королями джунглей.

— Знаешь, — сказал Колин, утирая пот со лба и оглядывая наше творение, — иногда мне кажется, что если очень сильно захотеть, то этот шалаш может стать настоящим замком. С башнями и всем таким.

Я посмотрел на нашу кривоватую постройку из веток и листьев.
— Было бы круто. Но папа говорит, что замки бывают только в Шотландии.

— Ну, мечтать-то можно, — усмехнулся брат.

Вдруг над нашими головами пролетела крупная стрекоза. Она была ярко-синей и переливалась на солнце, как драгоценный камень. Колин тут же схватился за камеру. Стрекоза была слишком быстрой, она металась из стороны в сторону, не давая прицелиться.

— Ну же, замри хоть на секунду... — пробормотал Колин.

И тут произошло что-то странное. Мне показалось, что стрекоза вдруг действительно замерла в воздухе, прямо напротив объектива, будто приклеенная к невидимой нитке. Она провисела так ровно столько времени, сколько потребовалось Колину, чтобы нажать на кнопку. Раздался щелчок, и в ту же секунду синяя молния умчалась в сторону пруда.

— Видел?! — Колин так сиял, что, казалось, сам начал светиться. — Я её поймал! Лучший кадр за всё лето!

— Повезло, — выдохнул я, хотя в глубине души почувствовал легкий холодок. Стрекоза замерла как-то... неестественно. Но я тут же отогнал эту мысль. В конце концов, Колин всегда был везучим.

К обеду мы вернулись домой, усталые, исцарапанные, но абсолютно счастливые. Вечер прошел в той самой уютной атмосфере, которую я любил больше всего на свете.

После ужина мама заварила чай с мятой, и мы все устроились в гостиной. Папа сидел в своем любимом кресле, которое жалобно скрипело под его весом. Он рассказывал нам истории из своего утреннего объезда — про то, как лиса пыталась украсть бутылку молока у дома номер двенадцать, и про то, как миссис Фигг из соседнего квартала снова потеряла своих кошек.

Мама сидела на диване и чинила мою порванную в парке футболку. Её пальцы двигались быстро и ловко, а на лице блуждала мягкая улыбка.

— Колин, покажешь нам потом фотографии? — спросила она.
— Конечно, мам! Когда папа даст денег на проявку пленки, — хитро прищурился брат.

Папа усмехнулся и похлопал по своему карману.
— Ладно уж, фотограф. Посмотрим на твою стрекозу. Но завтра поможешь мне в гараже — нужно перебрать ящики.

Мы с Колином переглянулись. Гараж — это было скучно, но ради проявки пленки можно было и потерпеть.

Когда стемнело, и Сильвер-стрит погрузилась в тишину, прерываемую только стрекотом сверчков, мы поднялиськ себе. Колин долго возился со своей камерой, бережно протирая её мягкой тряпочкой, а я лежал и смотрел в потолок, на котором плясали тени от ветвей дерева за окном.

— Хороший был день, — негромко сказал Колин из темноты.
— Ага, — отозвался я. — Самый лучший.

Я закрыл глаза, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. В доме пахло мятой и старой бумагой папиной газеты. Всё было так, как и должно быть. Обычный вечер. Обычная семья. Обычная жизнь. Я заснул с улыбкой на губах, даже не подозревая, что это, возможно, было наше последнее по-настоящему «обычное» лето.