Глава 6. Саша
[ОСЕНЬ]
— Сколько времени у нас ещё есть? — выкрикивает Лера с другого конца комнаты, подключая к розетке свой дорогущий стайлер для волос. Её высокий рыжий хвост добавил красок нашему бледному блоку, становясь центром моего внимания в этой суматохе. Которую я сама и создала.
— Минут десять? — сомнительно отвечаю, выкручивая руки в попытке застегнуть замок на спине. Плечо хрустит, когда я тянусь назад, что только сильнее выбивает меня из колеи. Почему всё должно пойти наперекосяк?
Почему сегодня?
— Давай помогу, — слышится слева мягкий голос Яси, которая тут же принимается застёгивать моё короткое чёрное платье. Тонкими пальцами она фиксирует застёжку, параллельно убирая распушившиеся волосы, и на пару секунд сжимает мои плечи. — Всё будет хорошо, — успокаивает подруга, возвращаясь к сбору вещей в небольшую дорожную сумку.
— Спасибо, — бормочу, следуя в угол комнаты за нетерпеливым взглядом Ковалёвой. Только это заставляет мои ватные ноги перетащить тело с места.
— Тебе повезло, что я ещё не ушла, — упрекает подруга, усаживая меня на стул. Она ловко разделяет мои волосы на несколько частей и проделывает таинственные махинации своими волшебными баночками. Комната наполняется смесью ядрёно-сладких ароматов, от которых в носу начинает чесаться, но я сдерживаюсь.
— Ты говорила, ваша тусовка первокурсников всего этажом выше, — усмехается Яся, садясь на сумку, чтобы та застегнулась. Её лицо сморщилось, когда подруга принялась возиться с застрявшим замком. — Или для тебя это уже настолько далеко, чтобы дойти пять минут до нашего общежития? — сквозь стиснутые зубы спрашивает Морозова, и замок наконец поддаётся ей. Она устало выдыхает и разворачивается в нашу сторону, уставившись на Леру.
— Через пару часов я вряд ли буду способна спуститься даже на свой этаж, — бормочет Ковалёва, резко включая стайлер. Мы с Ясей переглядываемся, и от меня не ускользает неодобрительный окрас её реакции.
Мы втроём уже достигли возраста, когда за распитие шампанского нам грозит максимум похмелье. И Лера всегда была склонна к утрированию. Почему тогда Морозова смотрит на неё так, будто та уже не стоит на ногах?
Или мне всё это просто кажется...
Похоже, нервы не позволяют мне здраво рассуждать в эту минуту, и я пишу себе мысленную заметку на будущее. Я обязательно об этом подумаю. Но не сейчас.
В данную секунду меня волнует лишь то, что спина начинает покрываться каплями пота от жара, исходящего из агрегата в руках Ковалёвой. Шумная машина укладывает мою лохматую копну в подобие аккуратных волн, которые, я надеюсь, хотя бы какое-то время продержатся под октябрьской влажностью.
— Ты на такси? — отстранённо спрашивает Ясю Лера, выключив стайлер. Она фиксирует мои пряди и, не спрашивая, поправляет макияж на лице. Стоя спиной к Морозовой, она не замечает, как та продолжает пристально рассматривать подругу. Внутри укололо, шёпотом подсказывая: «что-то происходит, но ты не имеешь ни малейшего понятия». И я не успеваю зацепиться за это ощущение, когда Ковалёва приказывает мне закрыть глаза и проводит чем-то по моим векам.
— Никита поможет добраться до вокзала, — отвечает Яся, вероятно, указывая на сумку, потому как звук её плюханья на пол в то же мгновение доносится до меня.
— М-м, — только и говорит Лера, позволяя мне вернуть зрение.
— И что это значит? — с нескрываемым недовольством спрашивает Яся и скрещивает руки на груди. Закинув свои длинные ноги на кровать, сейчас она кажется в оборонительной позиции. И мне вдруг становится стыдно за то, что она чувствует в нас угрозу. В своих подругах.
— И правда, что же это значит? — с наигранно наивной интонацией спрашивает Лера, убирая косметику со стола. — Наверное, Гущин просто очень любит гулять по городу, — продолжает давить Ковалёва. — Особенно по твоим маршрутам...
Яся бросает что-то в ответ, и я ощущаю, как круговорот их реплик вьётся вокруг меня, но не может прикоснуться. Словно, если вскрыть этот мысленный смерч, как матрёшку, окажется, что сама я нахожусь ещё в одном. Чувствую, как тело начинает трясти, и только спустя несколько секунд осознаю, что всё дело в вибрации телефона.
— Девочки, — выдыхаю, кажется, слишком громко, если после этого все звуки в комнате поглощает тишина. — Он здесь, — добавляю почти шёпотом, не веря в собственные слова.
Он здесь.
— Спокойно, — командует Лера настолько резко, что я невольно подпрыгиваю от её тона. Тут же спешу натянуть ботинки, и Ковалёва уже подаёт мне коричневую куртку, помогая просунуть руки и поправить волосы, над которыми старалась целую четверть часа. Яся тоже оказывается прямо передо мной, вручая маленькую сумку на плечо. Она почти выскальзывает из моих рук, что только забавляет подруг.
— Дыши, — улыбается Морозова, заметив, что воздух заперся внутри моих лёгких.
Я и сама замираю, когда девочки оглядывают меня, словно проверяют написанный тест на ошибки. Пытаюсь выбросить из головы мысли о крохотной зацепке на капроновых колготках под платьем, замазанной лаком. Не чувствовать, как тонкая золотая подвеска прилипает к вспотевшей коже. Не обращать внимание на прядь волос, которая так и норовит оказаться поближе к губной помаде. Не злиться на то, что мой мозг прямо сейчас является самым громким и пустым местом во всей вселенной.
— Спасибо, — выдыхаю всё, на что хватает сил, и киваю подругам. Те в очередной раз тихо усмехаются, будто знают, что этот птенец споткнётся в секунду, как они выпустят его из гнезда. Они говорят что-то напоследок: про то, что не оставят в комнате следов своего прибывания; что Яси не будет здесь уже через час; что я не должна волноваться, ведь это далеко не первое наше свидание.
Но когда я начинаю спускаться по лестнице, не в силах дождаться лифта, мой желудок скручивается в тугой узел, будто я действительно увижу его впервые. Всё тело искрится от нарастающего волнения, и я несколько раз отряхиваю вспотевшие ладони о платье. До этого все наши встречи сопровождались какой-то дополнительной целью вроде проследить за Катей или забрать Мишу из лагеря. Но этот вечер... Он только для нас.
Мне остаётся всего один пролёт, но я останавливаюсь.
Что, если это плохая идея? В конце концов, мы не виделись целый месяц... Четыре недели коротких переписок, отрывистых звонков и слов на ходу.
Тридцать «я скучаю». Двадцать девять «я тоже».
И, даже не зная наверняка, могу с уверенностью предположить, что его шторм не утихал ни на минуту. С того дня в коридоре клиники я больше не видела единственной искры надежды, однажды загоревшейся в его глазах. Они снова потемнели. Словно устали мечтать и вернулись в реальность, навсегда пригвоздив себя к ней.
Что, если ему сейчас не до меня? Как мне вести себя, если у самой половина мыслей занята совсем другим? И как быть, если вдруг этот месяц изменил его до неузнаваемости?
Отряхиваю голову от прилипших мыслей и поднимаю к лицу экран телефона. Заставка светит прямо в глаза, демонстрируя нас с Алексом в обнимку где-то в парке. Катя, сделав фото исподтишка, прислала мне его в начале осени, напоминая о тёплом летнем дне. И с тех пор я не перестаю думать, куда подевались эти двое? Остались только на этом снимке, или всё же спрятались где-то глубоко в нас?
Если так, то я постараюсь их вернуть.
Ставлю ногу на ступеньку и прохожу последний пролёт. Пробегая мимо вахтёра, киваю ему в ответ и бросаю последний взгляд в зеркало в углу фойе. С усилием надавливая на дверь, выбираюсь на улицу. Меня тут же встречает октябрьский вечер с запахом красно-жёлтой кленовой листвы, разбросанной у выхода, словно конфетти, и Алекс...
— Привет, — произношу чужим голосом, будто все слова скатались в один непроходимый сквозь горло ком. Схожу с крыльца и замираю, ощущая невидимую стену.
— Привет, ангел, — отвечает он таким же непривычным тоном. Или его голос теперь всегда звучит именно так?
— Я думала, ты на парковке, — в ступоре произношу, оглядываясь по сторонам в поисках его машины.
— Подумал, что сегодня можно прогуляться, — неспешно отвечает Алекс, не сводя с меня глаз.
Чувствую, как щёки забрали с листьев весь красный оттенок, загоревшись от его взгляда. Я совсем забыла об этой способности приковывать меня к земле в секунду, как попадаю в его шторм. И на какое-то время остаюсь здесь, в двух шагах от него. Мы оба не двигаемся с места, потому что не знаем, как вести себя в этой новой реальности, которая обрушилась на нас одним летним днём. С тех пор мне постоянно кажется, что мы то и дело пытаемся спрятаться от неё, но она тут же нас находит. Как детей, которые закрывают глаза руками, поддавшись наивному убеждению, что стали невидимыми.
— Можем всё отменить, — неожиданно для себя выпаливаю я, сводя брови. Губы начинают дрожать от собственных слов, но внутри кипит уверенность, что они должны быть произнесены. Алекс смотрит в недоумении, и я не могу сопротивляться словесному потоку, который уже лишился всего кислорода. — Завтра операция Кати, и я... Я понимаю, что это всё не вовремя. Тебе не до нашей встречи, это нормально.
— Это...
— Дай мне договорить, — сглатываю комок застрявших в горле нервов и опускаю голову, чтобы не потерять мысли, которые прокручивала в голове последние две недели. — Тебе не нужно объяснять, как тяжело наблюдать за ней. За тем, что происходит. Даже мне это даётся с трудом. И я... Я не знаю, как помочь. Не знаю, что сказать. Не знаю, как поддержать вас обоих, — говорю почти без остановки, не прерываясь на вдохи. — Летом всё это казалось не таким реальным. Но сейчас... Сейчас я не знаю, как быть одновременно всеми версиями, которых требует жизнь. Смелой, поддерживающей, умной... И я постоянно боюсь, — признаюсь, с трудом поднимая глаза, которые вот-вот готовы предать меня и наполниться слезами. — За тебя.
Я боюсь, что ты сдался.
Только когда я замолкаю, проглотив последние слова, Алекс делает шаг и дотягивается до моей руки. Его тёплая кожа становится одеялом, за край которого я хватаюсь, лишь бы хоть как-то прикрыться после такого откровения. Моё тело укутывается им, вспоминая, как он ощущается.
Он ощущается как возвращение домой.
— Прости, — произносит Алекс, проходясь костяшками пальцев по моей щеке. — Прости меня, — повторяет он, закрывая глаза. — Всё это похоже на ужасное дежавю... И я всё жду, что оно закончится. Но этого не происходит, — признаётся он, тяжело выдыхая. — Я не хочу, чтобы ты переживала за меня. Это того не стоит.
— Ты стоишь этих переживаний, — возражаю ему, сжимая ладонь. Чтобы он увидел меня. Чтобы знал, что это правда. — Я просто не знаю, как быть со всем этим. С учёбой, расстоянием, Катей. С нами...
— Я тоже, — вдруг соглашается Алекс, поднимая наконец глаза. Впервые за долгое время я вижу их так близко, что даже не пугаюсь его шторма. Рассматриваю его, находя знакомые узоры, и ловлю мимолётную улыбку на губах, замечая в нём остатки света.
— И что нам делать? — спрашиваю, не отводя взгляда. Будто, если моргну, свет пропадёт. А я должна его сохранить. Ради него.
— Давай сегодня побудем просто нами, — почти не тратя времени на раздумья, предлагает он. Его пальцы приподнимают мой подбородок, и мне не остаётся ничего, кроме как смотреть на его лицо. Изгибы скул стали острее, а линия между бровей проявилась сильнее от того, как часто он их хмурит. — Сашей и Алексом, — добавляет, так же рассматривая меня. Словно прошло не тридцать дней, а несколько лет. Его взгляд скользит по лицу мягче шёлка, и я поддаюсь его молчаливым объятиям.
— А как быть с остальным миром?
— Забудем о нём. Хотя бы на этот вечер, — предлагает Алекс, наконец улыбнувшись. И от вида ямочки на его левой щеке моё сердце начинает медленно разжиматься. — Будем влюблённой парочкой на свидании, — продолжает он, переплетая наши пальцы. — Пойдём на выставку, билеты на которую лежат ещё с июля, — кладёт ладонь мне на шею. — Зайдём в тот двухэтажный книжный, о котором ты столько рассказывала, — проходится большим пальцем по открытой части ключиц. — В парк, где ты бываешь по воскресеньям, — продолжает перечислять, склоняясь ближе. — Попробуем?
Попробуем не думать о том, что будет с Катей? О том, как ты продолжишь заниматься тем, что давно не нравится, из-за того, кого всей душой ненавидишь? О том, что сможем прожить ещё несколько лет такими мимолётными встречами?
Когда вопросы начинают оседать в голове, словно сажа, прилипающая к поверхности, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Пока задерживаю дыхание, отделяю себя от них, переключаясь на ощущения: наши переплетённые пальцы, соприкоснувшиеся лбы и синхронное дыхание.
Всё это чувствуется правильно. Мы чувствуемся правильно. Телу не нужны другие доказательства.
И он знает меня. Знает мою голову лучше других, чтобы понять, что пустые обещания сейчас сделают только хуже. После того дня в клинике мы перестали играть по-крупному. Однако в какой-то момент, кажется, и вовсе остановились. Испугались первой пропасти. Но ведь жизнь требует от нас смелости, так? И, пока ещё можно продолжить, я согласна идти, пускай и мелкими шагами.
Главное, по одной дороге.
— Попробуем, — киваю, открывая глаза. — Давай попробуем, — добавляю, словно это поможет убедиться.
В ответ он поднимает мою руку и прикасается губами к тыльной стороне, не теряя зрительного контакта. Ставит печать в нашем обещании. И когда мою кожу обжигает долгожданное тепло, я улыбаюсь. Искренне улыбаюсь, прогоняя подступающую слезу.
— Это будет ужасным комплиментом, если я признаюсь, что забыл, насколько ты красивая? — вдруг спрашивает Алекс, делая шаг назад. Проходясь взглядом вдоль меня, он, кажется, даже задерживает дыхание, и из моих лёгких вырывается облегчённый смешок. Он остался собой, приводя меня в ступор единственным вопросом. Знакомое ощущение тут же согревает под октябрьским ветром, и я в секунду оказываюсь в летнем парке, будто никогда из него не выходила и не выпускала его руку из своей. Именно тогда мысль, в силу которой я боялась перестать верить, начала заново укрепляться в моём сознании.
Мы стоим того, чтобы попытаться.
В следующее мгновение мы уже отдаляемся от здания, и по пути в галерею я показываю Алексу город. Всё, что он слышал от меня, теперь оживает прямо на глазах: трамвайная остановка, на которую мы ходим каждое утро; сквер вдали от проспекта, через который возвращаемся в общежитие; кофейня, без похода в которую не обходится ни одно утро Леры. Но я замечаю, как мимолётно он рассматривает эти места. И как его взгляд каждый раз возвращается ко мне.
Знаю, как тяжело сконцентрироваться, потому что и сама всю дорогу не отрываюсь от него. Разглядываю потемневшие пряди небрежно уложенных волос, которые теперь навязчиво лезут в глаза. Помогают хотя бы на время сбежать от реальности. Прохожусь большим пальцем по мелким трещинам на его подушечках и нащупываю две плоские мозоли от постоянных ударов мяча. Обращаю внимание на осунувшиеся плечи, которые теперь всегда находятся в оборонительной позиции. Чёрные брюки, белая рубашка и серая куртка. Даже цветов на нём становится всё меньше, испаряясь не только из одежды, но и с него самого.
И вдруг в его глазах пробивается яркий голубой оттенок. Такой насыщенный, что я несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что это не отражение мультимедийных экранов в тёмном зале галереи, где мы оказались. И когда я перевожу взгляд по его траектории, замечаю на дисплее новую картину: одинокая цветущая груша занимает большую часть полотна, распластав свои редкие ветви. Дерево кажется хрупким, неокрепшим, но в то же время в нём чувствуется стойкость, вера в несокрушимость перед любой погодной неудачей. Алекс не отрывается от картины, пока слайд не сменяется, и даже после этого ещё несколько минут смотрит в одну точку.
— Следующая работа Ван Гога..., — слышится из динамиков, но я перестаю обращать на них внимание и кладу руку на плечо Алексу. Что-то в его взгляде не даёт покоя. И только когда он разворачивает лицо, я замечаю, как скромная слеза затаилась в уголке его правого глаза, стесняясь выйти наружу.
— Я... — запинается он, а затем наклоняется ближе, чтобы не мешать остальным посетителям слушать диктора. — Когда-то давно, на заднем дворе нашего дома росло такое же дерево. Его посадили в день моего рождения, — тихо произносит Алекс, погружаясь в воспоминания. — Мама сказала, теперь я должен о нём заботиться, чтобы оно не погибло, — добавляет, сжимая челюсть. Я тут же хватаюсь за его ладонь, застряв на вдохе. Он никогда не говорит о матери, даже не произносит её имя. Будто и вовсе не прикасается к воспоминаниям о родителе, который его оставил. — В первый год оно было не выше моей коляски, а спустя четыре его нижние ветки уже начинались над моей головой. Мне тогда казалось, что будет забавно увидеть нас обоих в старости, — усмехается Алекс, но я сразу же чувствую горький привкус этой улыбки. — Но затем мы уехали..., и я его бросил, — выдыхает он, поднимая голову на экран. Слеза так и остаётся в уголке его глаза, слишком расстроенная, чтобы показаться, и я приказываю своему сердцу не останавливаться, даже если ему больно.
Потому что прямо сейчас я вижу не взрослого человека, который ставит свою жизнь на здоровье сестры. Не вратаря успешной спортивной академии. Не парня, который готов спасти свою девушку даже от её собственных кошмаров.
Я вижу четырёхлетнего мальчика, который однажды утром проснулся и не обнаружил дома самого важного человека в своей жизни. С которым даже не попрощались. И, как и то дерево, в один день он лишился всякого, кто мог о нём позаботиться. А у каждого ребёнка обязательно должен быть родитель, чтобы он мог оставаться ребёнком.
У Алекса не было такой роскоши. Он повзрослел задолго до того, как детство закончилось. И это последнее, чего он хочет для своей сестры.
Но я не произношу всего этого вслух. Лишь складываю в отдельный ящик, занявший настолько весомую часть пространства в моей голове, что иногда я сомневаюсь, чьё именно это сознание.
Сегодня я не буду об этом думать. Сегодня мы просто Саша и Алекс. Сегодня мы просто любим друг друга.
Поэтому, когда на всех экранах появляется последнее полотно с именем автора на фоне звёздной ночи, и толпа поднимается с мест, чтобы подойти ближе к этой красоте, я остаюсь. Не выпуская из рук ладонь Алекса, тяну его в свою сторону. Он поддаётся, будто картина, окружающая нас, не самое важное в этой галере прямо сейчас. Обвиваю его шею, встаю на носки и шепчу ему в лицо просьбу, которая кажется центром моих мыслей весь этот вечер.
— Давай пробовать каждый день.
Давай не сдаваться вместе.
Его губы дают ответ раньше, чем он успевает дослушать. Одной рукой придерживая мой затылок, второй он забирает меня в свои объятия, в которых я тут же растворяюсь. Ныряю на знакомую глубину, не боясь утонуть.
Я целую его, когда мы выходим из галереи и перебегаем дорогу. Он целует меня под раскидистым клёном на аллее, когда мы попадаем под короткий вечерний дождь. Мы хватаем обрывки поцелуев на перекрёстке, пока ждём зелёный сигнал светофора; у фонаря, который перестал работать ещё неделю назад; у остановки, которая опустела с прибытием трамвая.
— Куда ты хочешь теперь? — спрашивает Алекс в перерыве между тем, как наши губы снова обрушатся друг на друга.
Я вспоминаю все варианты, что он перечислял. Куда хотел меня сводить. Что ещё я планировала ему показать. Но когда его ладони обхватывают моё лицо, я не могу придумать места лучше, чем в его объятиях.
Именно поэтому спустя десять минут мы оказываемся не в книжном, или кофейне, или парке, или любой другой достопримечательности, которую он должен был посетить. Мы стоим на пороге моей комнаты в общежитии, так и не разжимая ладоней. Я тянусь, чтобы включить лампочку на столе, но его рука меня останавливает.
— Помнишь тогда в оранжерее, на балу, я сказал, что не знаю, существует ли слово, которое опишет, что я чувствую рядом с тобой? — тихо спрашивает Алекс, проводя рукой по моим волосам и закладывая снова волнистую прядь за ухо. Я киваю и под слабым светом с улицы в незанавешенном окне замечаю его появляющуюся улыбку. — Я соврал, — признаётся он, прислонившись своим лбом к моему. — Просто тогда не верил, что любовь может прийти к такому, как я. Что это чувство не захочет сбежать, как только заглянет глубже. Что оно будет рядом. Что ты будешь рядом.
Последняя фраза звучит почти шёпотом, словно он до сих пор не верит в её правдивость. И вместо всех слов, которые бы подтвердили «везде, где я есть, я хочу быть рядом с тобой», я тянусь к его губам.
Если кто-то скажет, что поцелуями нельзя общаться, значит мы нашли собственный язык любви. В каждом его касании звучит отчётливое «люблю», и никакие буквы не докажут это сильнее. Вихрь эмоций, затянувший нас в свой поток, кружит наши тела, которым не хватает близости. В моей голове не осталось места ни для одной мысли, оказавшись на незнакомой территории. Они сменились плоскостью ощущений и желаний, разжигающих огонь внутри моего тела.
Я больше не ориентируюсь в пространстве и не понимаю, как воздух за моей спиной сменился на кроватный матрас. Как моя рука начала расстёгивать пуговицы на его рубашке, соприкасаясь с раскалённой кожей поверх плотных мышц живота. Не замечаю, когда его ладонь скользит от талии к уже оголившейся части бедра, а губы спускаются ниже, к точке между шеей и ключицей.
Вздрагиваю, когда из собственного рта вырывается незнакомый ранее вздох, который наверняка обжёгся о пылающий низ моего живота, прижатый к его торсу. Сжимаю напряжённые плечи, чувствуя вес его тела, укрывающего меня, и дыхание, опаляющее кожу.
И я не имею ни малейшего понятия, сколько поцелуев он оставил на моём лице, шее, ключицах, плечах и верхней части груди. Я кажусь себе ничем иным, как отпечатком его губ, и сейчас хочу быть только этой версией себя во всей вселенной.
— Мы можем... — Его дыхание сбилось ещё сильнее моего, и Алекс закрывает глаза на несколько секунд, чтобы собрать из слов хотя бы одно предложение. — Мы можем не спешить с этим, — уверенно говорит он, глядя в мои глаза. В них нет ни шторма, ни урагана, ни даже слабого ветра.
В них тепло, и свет, и жизнь.
Секунду назад я готова была сгореть в его объятиях, чего бы мне это ни стоило. Но когда он произносит свою мысль, я соглашаюсь. Кладу взлохмаченную голову на его грудь, когда он устраивается рядом на тесной скрипучей кровати. Слушаю быстрые удары его сердца, стучащего наперегонки с моим. Улыбаюсь от каждого поцелуя, который он оставляет на моей макушке. Вожу пальцами по линиям пресса и плеч, запоминая карту его кожи. Задерживаюсь на тонкой выпуклой полоске под грудной клеткой, ближе к талии.
И, впервые за долгое время, не хочу закрывать глаза и сбегать от реальности. Наоборот, стараюсь задержаться в этой как можно дольше. Ведь она кажется мне счастливым сном, который решил выйти за пределы моего воображения.
И я верю, что мы можем не спешить. Верю, что у нас впереди ещё много моментов, которые захочется запомнить. Которые у нас никто не отнимет.
Но вера — коварное существо с ангельским обличием.
Тебе кажется, что оно может повлиять на судьбу, если ты должным образом угодишь ей. Но этого недостаточно.
Она обязательно захочет тебя испытать. Проверить прочность твоих слов и мыслей. Ей удаётся забраться в самые тёмные углы твоего сознания, куда ты сам боишься заглянуть. Которые обходишь стороной, потому что знаешь, что там тебя ожидают самые страшные призраки. Она кропотливо изучает их, выискивая самого большого, самого ужасающего, и выходит с ним за руку, словно нашла себе нового друга.
Она встаёт рядом с ним прямо перед тобой, когда ты этого не ожидаешь. Будит посреди самого сладкого сна и задаёт всего один вопрос, указывая на призрака:
«Ты сможешь победить его, если я тебя покину?»
Если бы кто-то мог сказать заранее, что тебя ожидает, человек не упускал бы ни единого счастливого момента. Он брал бы от жизни всё с голодным интересом, пока ещё есть силы.
Если бы меня предупредили о том, что будет впереди, я бы поспешила. Взяла бы всё, что он может мне дать.
Если бы я знала, что спустя два часа мир остановится, я бы прожила с ним целую жизнь.