в руках мафии

*Марк*

Она не понимала, что каждое её движение я вижу.

Не потому, что следил специально. Просто я привык замечать детали. В бутике она смотрела на дверь чаще, чем на вешалки. В машине — на дорогу, запоминая повороты. Её пальцы дрожали, когда она держала бокал в клубе.

Я знал, что она что-то задумает. И всё равно разрешил ей выйти.

Часть меня хотела проверить — как далеко она зайдёт? Другая, та, о которой я не говорил вслух, надеялась, что она не станет. Что останется. По своей воле.

Глупец.

Когда Аня дёрнула Яна за рукав и указала на сцену, я тоже взглянул туда и сначала не узнал её. Чёрный блестящий костюм, распущенные волосы, свет, скользящий по телу. А потом она повернулась, и я увидел эти глаза — горящие, дикие, полные решимости.

Она танцевала не для денег. Не для мужчин. Она танцевала ради отвлечения и выигрыша времени.

Я рванул к сцене. Охранник встал на пути.

— К танцовщицам нельзя, — сказал он.

— Это моя девушка. Отойди.

— Правила для всех.

Но музыка стихла, и она исчезла. Испарилась. Растворилась в кулисах.

— Она взяла такси, — сказал Макс, сверившись с телефоном. — В полицию.

Я усмехнулся. Дура. Какая же она дура, если думает, что в этом городе кто-то работает не за деньги.

Лейтенант Морозов ответил после первого гудка. Я объяснил ситуацию коротко: сбежала сирота, за которую я заплатил немалые деньги, несёт чушь. Намекнул на вознаграждение.

— Я вас понял, ждём.

В участке она сидела на стуле, бледная, с красными глазами. На столе лежал листок — её почерк, размашистый, нервный. Она писала заявление. Верила, что это поможет.

Я посмотрел на неё и почувствовал странную боль в груди. Не от жалости. От чего-то другого. От понимания, что я никогда не смогу объяснить ей простую вещь: за пределами этого дома нет безопасности. Её убьют. Продадут. Используют. Я хотя бы предлагаю ей жизнь.

— Спасибо за сотрудничество, — бросил я пачку на стойку.

Морозов даже не моргнул. Привык.

Она попыталась вырваться, когда я взял её за руку. Прошептала «нет» так тихо, что у меня сжалось сердце.

— Поехали домой.

В машине она молчала. Смотрела в окно на огни ночного города. Я смотрел на неё в зеркало заднего вида. Даже сейчас, сломленная, она держалась.

Остальные поехали отдельно. Я хотел побыть с ней наедине. Не чтобы сказать что-то важное. Просто чтобы быть рядом.

Дома я принял решение. Не лучшее конечно, но я был настолько зол, что это решение мне показалось необходимым.

— Сегодня спишь здесь. Под моим присмотром.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Ты моя. Я тебя купил.

Слова вышли жёстче, чем я хотел. Она сжалась, и мне захотелось ударить себя за эту жестокость.

— Кровать твоя. Я буду на диване.

Она посмотрела на меня с недоверием. Боялась. Думала, я хочу другого. Это было почти обидно.

Я не насильник. Никогда им не был. И с ней — тем более.

— Почему ты не отпустишь меня? — спросила она шёпотом. — Я тебе никто. Просто вещь за десять миллионов.

Я хотел сказать ей правду. Что впервые за десять лет увидел человека, который не прогнулся. Который не продал себя за комфорт. Который смотрит на меня как на равного — даже сейчас, разбитая и пленённая.

Что я купил её не для работы. Не для армии. Я купил её, потому что впервые за много лет захотел, чтобы кто-то остался рядом. Не из страха. Не из долга. Просто рядом.

Но вместо этого я сказал:

— Ты не вещь, Ангелина. И никогда ею не была.

Я вышел и закрыл дверь. Попросил Лару принести пижаму. Прислонился к косяку. Стоял так несколько минут, слушая её дыхание. Она сняла костюм в котором до сих пор была — я слышал шелест пайеток, которые висели на всём наряде.

Потом тишина.

Она зарылась под одеяло. Не хотела видеть меня, когда я вернусь.

Я зашёл через час. Она лежала лицом к стене, свернувшись калачиком. Дышала ровно — уже спала. Я лёг на диван, выключил свет.

— Спокойной ночи, Ангелина, — сказал я в темноту и попытался уснуть.