Гадкие утята

Жизнь рядом с другими людьми не делает тебя частью их жизни

Северная Калифорния, округ Сонома, Ранчо «Брайтвуд Хиллз». Десять лет назад.

Девочка тринадцати лет сидела на заборе, который нагрелся от солнца и пах древесиной и засохшей краской, остатки которой ещё не обвалились. Если смотреть на юг, то за холмами видна полоска океана. Оттуда частенько дул приятный ветер, Элис всегда сидела лицом к океану. Позади неё, на севере, были виноградники. Ряды лоз, которых не было видно из-за возвышенности, в сезоны цветения благоухали. По утрам, особенно после дождя, на ранчо частенько стоял свежий аромат винограда. Но иногда он смешивался с лошадиным навозом.

Маленькая Элис выглядела угловатой и неказистой. Для своего возраста почти обычной. Для сверстников, ожидаемо, «уродиной». Длинные волосы всегда были заплетены в плотную, тугую косу, которую мать заплетала ей каждое утро. Тогда, в тринадцать лет, у неё ещё не было очков, хотя порой ей приходилось щуриться, чтобы разглядеть что-то вдали. Кожа уже тогда была чистой, как будто она ежедневно пользуется тонной скрабов, тоников и кремов. Но замечали это только родители, так как она всегда ходила в длинных кофтах и джинсах.

— Элис! Дочка!

Откуда-то из глубины загона доносился голос отца. Элис слетела с забора одним прыжком и побежала не напрямую по тропинке, а через высокую траву вдоль забора. Отец стоял около стойла и держал Пенни, старую кобылу породы аппалуза, за шею. Он гладил её и что-то бормотал с заботой. Видимо, успокаивал лошадь, чтобы она не брыкалась. «Тпр-ру-у. Хорошая девочка», — говорил он мягким голосом.

— Смотри, — сказал он. — Наша Пенни хромает на левое переднее копыто. Что это может быть?

Элис подошла и, немного наклонившись, очень аккуратно провела ладонью по бабке. Копыто было теплее, чем должно быть.

— Оно горячее. Может быть… — она задумалась, подставив палец к губам. — Мммм… апцес?

— Абсцесс, милая, — одобрительно кивнул отец. — Ты умница. Что делаем?

— Проверяем и убираем.

Отец кивнул и встал с другой стороны, чтобы не мешать дочери и продолжать успокаивать Пенни. Лошадь была в возрасте, она знала, что никто ей не причинит вреда, и даже боль она могла стерпеть и не брыкаться. Маленькие руки Элис на удивление легко справлялись с такой задачей. Она пыхтела, шмыгала носом и выдыхала через рот. Спустя какое-то время пыхтение прекратилось: абсцесс был вскрыт и промыт, и Пенни перестала прихрамывать. Она опустила свою голову к Элис, и девочка со звонким смехом погладила её голову, которая на фоне неё выглядела, как половина её самой.

Спустя время они сидели на террасе дома, глядя на закат и на то, как мама копается в огороде.

— Ты молодец, Эл. Я горжусь тобой, — не отводя взгляда от заката, сказал отец. — Ты вырастешь отличным человеком.

Элис с детской резкостью повернула голову в его сторону и просто смотрела. Отец достал пачку сигарет — не дорогих, Philip Morris, — и закурил. Он бросал каждые полгода, но потом срывался и снова курил. Привычка плотно впилась в его сознание.

«Ты вырастешь отличным человеком», — думала про себя маленькая Элис. Она не знала, что значит быть отличным человеком, но верила, что это что-то хорошее, потому что так сказал папа.

Внешность Эл менялась с годами. Она не посещала спортзал, не пользовалась косметикой и кремами. Всё самое лучшее она получила от родителей — брови и нос от отца, «лисьи» глаза от матери. К пятнадцати годам из неказистой девочки превратилась в роскошную девушку. Появилась талия, округлились бедра, вытянулось лицо. При росте сто шестьдесят пять сантиметров выглядела удивительно гармонично. Однако большинству подростков идеал кажется неестественным. Перейдя в новую школу, она сразу стала нелюбима одноклассниками. Её называли куклой, подозревали в легкомысленности. Постепенно Эл привыкла игнорировать подобные выпады.

Однажды в столовой её одноклассник Тревор Гамильтон поспорил с друзьями, что сможет завоевать внимание Элис. Он пригласил ее на школьный бал, получил отказ — и тут же во весь голос объявил на всю столовую: «Да кто тебя вообще полюбит, Брайтвуд? Ты ведь просто кукла! Наверняка уже папик нашёлся, потрахивает тебя, а потом даёт денег на пластику, верно?» Вся столовая дружно рассмеялась. Элис внешне никак не показала обиду — сильную обиду. Виноватой она себя не чувствовала: выглядела именно так, какой создала природа. Но именно тогда девушка впервые осознала, что внешность стала ей не даром свыше, а настоящим проклятьем.

Спустя четыре года ранчо продали. Засуха, ящур, уничтоживший весь скот, и долги сделали своё дело. Держать столь обширный участок земли стало попросту неразумно. Элис как раз окончила школу и поступила в колледж. Родители хотели забрать дочь с собой во Флориду, заодно увидеться с тётей Маргарет. Однако Элис настояла остаться в Калифорнии.

Она влюбилась в парня, учившегося на последнем курсе и бывшего старше неё на пять лет. Несмотря на существенную разницу в возрасте, у них завязались романтические отношения. Он тоже был прирожденным красавцем: красивые пышные волосы, ровная гладкая кожа, подтянутая фигура и бархатистый, чуть ли не гипнотический голос. Человек, который даже на ее восемнадцатилетие не полез под юбку, ни о чём не просил взамен и не воспринимал ее словно пластиковую куклу. Дин растопил лёд в сердце Элис. Девушка считала, что именно этот мужчина станет спутником всей её жизни.

Три долгих года она была уверена, будто живет с любимым душой и сердцем единым. Элис оставила учёбу и перебралась вместе с Дином в Портленд. Там девушка устроилась продавщицей цветов, тогда как сам Дин нигде не работал. Вместо этого работали его родители, владевшие крупной сетью автозаправочных станций, благодаря чему Дин прекрасно обеспечивал себя. Однажды вечером, после смены, Дин заглянул к Элис, когда та уже завершала рабочий день. Салон пустовал, кроме самой девушки.

— Привет, Эл, — произнес он.

— Ди-и-ин! — радостно воскликнула Элис. Отбросив букет на стойку, она тут же обвила шею Дина руками. — Я как раз собираюсь закрыть магазин. Давай потом выпьем кофе? Идёт?

Дин промолчал, лишь улыбнувшись, чмокнул девушку в лоб и утвердительно кивнул. Позднее, после закрытия магазина, они зашли в небольшую уютную кофейню. Элис заказала привычный раф на цельном молоке с карамельным сиропом, а Дин попросил самый дорогой кофе. Не уточняя конкретики.

— Двадцать один доллар пятьдесят центов, — равнодушно и устало произнесла кассирша. Дин принялся хлопать себя по карманам, притворившись крайне удивленным и огорченным.

— Черт, Элис… Я, кажется, бумажник забыл дома… — посмотрел на Элис щенячьими глазами, потом на кассиршу и сказал. — Ладно, отменяйте. Прости, Эл, у меня не голова, а дуршлаг.

Элис с застывшей улыбкой смотрела на Дина. Улыбалась она уже не столько от теплых чувств, сколько от неловкости. Она пришла в себя, достала двадцать пять долларов, отдала кассирше — «Без сдачи», — сказала она, не стирая широкую улыбку с лица. Они дождались кофе и пошли домой. Внутри Элис засел червячок недоверия, про который она не знала. Или отказывалась знать.

Из-за безграничной любви к нему Элис не замечала странных звоночков. Он не спрашивал ее мнения, ограничивал в чем-то больше, чем стоило бы. Стал часто пропадать по ночам. Элис постепенно начала угасать. Только она вкладывалась в отношения, но продолжала верить, что все наладится.

Они продолжали жить на съемной квартире где-то недалеко от центра. Новые подруги говорили ей, что тот факт, что у Дина есть квартира в Нью-Йорке, а они живут здесь, в съёмной, — это очень странно. Элис отмахивалась, говорила, что Дину не нужна эта роскошь, ему хорошо с ней. Но сердце дало осечку, когда она вернулась домой. Сбережения, что она копила на протяжении трех лет, пропали. Пропала и машина, взятая в кредит заранее, — она училась на права параллельно работе. Honda Civic и тридцать тысяч долларов. Она села посреди бардака, что развел Дин, и тихо плакала, прижав записку от него к лицу.

«Я не знаю, с чего начать, Эл. Ты, конечно, классная, но мне что-то надоело. Ты скучная какая-то. Тебе не интересны ни клубы, ни тусовки. Даже на яхте не хотела кататься. Тогда в колледже я думал, что ты будешь всегда моя, но сейчас я понял, что нам не по пути. Короче. Пока. Деньги и машину потом отдам. — Дин»

Никакого «потом» не настало. Она еще полгода ходила в цветочный на работу и почему-то ждала. Сама не понимала чего. Все полгода она черствела. Эмоции уходили прочь, прежней нежности в голосе не осталось. Лицо стало каменным.

Она поняла, что больше в Портленде её ничего не держит. Перед отъездом в Калифорнию, в уже пустой ванной комнате, перед потрескавшимся зеркалом, Элис отрезала свои длинные волосы маникюрными ножничками. Рвано, грязно, небрежно, но других в квартире не было. Это был последний раз, когда она плакала.

Она поклялась, что больше никогда и никому не позволит залезть ей в душу. Никому она не купит кофе. Ни к кому не обратится за помощью.