Котенок для мафиози

Лилия

Письмо пришло во вторник.

Я нашла его утром, когда спускалась к завтраку. Оно лежало на столике в прихожей — белый конверт без марки, без обратного адреса, только моё имя, выведенное аккуратным, старомодным почерком. Адриан был в кабинете — четвёртый день он работал без остановки, разбираясь с последствиями газетной статьи. Я не хотела его беспокоить. Я вообще в эти дни старалась быть незаметной: не задавать лишних вопросов, не показывать своего страха. У него хватало проблем.

Я вскрыла конверт.

Внутри был один лист плотной кремовой бумаги — такой, на каких пишут приглашения на званые вечера. И одна строчка, напечатанная на старинной пишущей машинке:

«Твоя мать была не той, кем ты её считала. Если хочешь узнать правду — приходи сегодня в три часа по адресу: Уиллоу-стрит, 47. Одна».

Ниже — подпись, но не имя. Всего одна буква: «В».

Я прочитала трижды. Потом ещё раз. Сердце забилось где-то в горле. Моя мать. Мэри Кэллоуэй, школьная учительница, женщина с мягкой улыбкой и тихим голосом, которая умерла, когда мне было двенадцать. Я помнила её руки — они пахли ванилью и мелом. Я помнила её колыбельные. Я помнила, как она сидела у моей кровати и читала «Маленького принца». Она была самой обычной женщиной в мире. Самой родной. Самой... не той?

Я должна была показать письмо Адриану. Должна была. Это было бы правильно. Это было бы разумно. Но что-то остановило меня. Может быть, интуиция. Может быть, страх. Адриан был напряжён — я видела, как он сжимает челюсть, когда говорит по телефону, как он трёт переносицу, когда думает, что я не смотрю. У него были враги, которые хотели уничтожить его. У него были проблемы, которые он решал. И я не хотела добавлять ему ещё одну — особенно если письмо окажется чьей-то глупой шуткой.

И потом — письмо было адресовано мне. Только мне. О моей матери. Это было... личное.

Я поехала одна.

Я сказала Доминику, что мне нужно в библиотеку — готовиться к последнему экзамену. Он не задавал вопросов. Он никогда не задавал вопросов, просто выполнял приказ: быть рядом. Я попросила его подождать у входа в университет — сказала, что задержусь на пару часов. Он кивнул. Я дождалась, пока его машина скроется за поворотом, и поймала такси.

— Уиллоу-стрит, сорок семь, — сказала я водителю.

Он удивлённо посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Вы уверены, мисс? Это старый район. Там уже лет десять никто не живёт.

— Уверена.

Уиллоу-стрит находилась на самой окраине Хартфорда — в той части города, которую не показывали на туристических открытках. Когда-то, судя по архитектуре, это был богатый район: большие дома с колоннами, кованые ограды, старые дубы вдоль дороги. Но теперь всё пришло в запустение. Дома стояли заброшенными, окна были заколочены, сады заросли сорняками. Такси остановилось у железных ворот, покрытых ржавчиной.

— Дальше не проеду, — сказал водитель. — Дорога разбита.

Я расплатилась и вышла.

Дом номер сорок семь стоял в конце улицы, скрытый от глаз старыми вязами. Он был больше остальных — трёхэтажный особняк с башенкой и облупившейся лепниной. Когда-то он был красив. Теперь — призрак былого величия. Я открыла скрипучую калитку и пошла по заросшей дорожке.

Дверь была приоткрыта.

Внутри пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — чем-то сладким, как сухие духи. В холле горел свет — одинокая лампа на массивном дубовом столе. За столом сидел пожилой мужчина.

Ему было лет семьдесят пять, может, больше. Седые волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Очки в тонкой золотой оправе. Тёмно-серый костюм-тройка, который выглядел так, будто его надевали всего несколько раз в год — и сегодня был один из таких дней. На лацкане — крошечная булавка в форме виноградной лозы. Он сидел очень прямо, положив руки на стол, и смотрел на меня.

— Сирена, — сказал он. Голос был низким, с лёгким акцентом — итальянским, как я позже поняла. — Вы очень похожи на свою мать.

— Моё имя Лилия.

— Ваше имя, данное при рождении, — Сирена Монтеро. Она говорила, что вы — её новый день. — Он указал на стул напротив. — Садитесь. Я расскажу вам всё.

Я не села. Я стояла, вцепившись в ремешок сумки.

— Кто вы?

— Моё имя — Энцо Витале. Я был адвокатом вашего деда, Энцо Монтеро-старшего. И я был другом вашей матери. Единственным, кто остался в живых.

— Моя мать была Мэри Кэллоуэй. Школьная учительница.

— Ваша мать была Марией Монтеро. Дочерью Энцо Монтеро, главы семьи Монтеро — одной из старейших и самых могущественных мафиозных семей восточного побережья. А Мэри Кэллоуэй — это имя, которое она взяла, когда бежала. Когда её семью убили.

Я покачнулась. Ноги стали ватными. Я всё-таки села — просто потому что не могла больше стоять.

— Этого не может быть, — прошептала я.

— Может. И вы знаете, что может. Иначе вы бы не пришли.

Он был прав. Где-то глубоко внутри я знала, что моя мать что-то скрывала. Её молчание о прошлом — она никогда не рассказывала о своём детстве. О своих родителях. О том, откуда она приехала. Когда я спрашивала, она говорила: «Это неважно, моя звёздочка. Важно только то, что у нас есть сейчас». Я думала, это потому что прошлое было болезненным — бедность, потери. Но нет. Это было потому что прошлое было опасным.

— Расскажите мне, — сказала я. Голос дрожал, но я заставила его звучать твёрдо. — Всё. С самого начала.

И он рассказал.

Семья Монтеро была основана в двадцатых годах прошлого века сицилийским иммигрантом по имени Джованни Монтеро. Он приехал в Америку с одним чемоданом и построил империю: порты, грузоперевозки, позже — наркотики и оружие. К пятидесятым годам Монтеро контролировали половину восточного побережья. Они были богаты, влиятельны, опасны. Но они также были семьёй — в старом, сицилийском смысле этого слова. Они чтили традиции, держались вместе, защищали своих.

Мой дед, Энцо Монтеро-старший, возглавил семью в шестидесятых. Он был человеком старой закалки: жёсткий, но справедливый. У него было трое детей: два сына, которые погибли в войне с конкурирующей семьёй, и дочь — Мария, моя мать. Она была младшей. Любимой. Её берегли от бизнеса — она росла в особняке, среди книг и музыки, ничего не зная о том, чем занимается её отец.

— Она была слишком доверчивой, — сказал Энцо Витале, и в его голосе прозвучала горечь. — Слишком доброй. Слишком... светлой. Она верила людям. Даже тем, кому нельзя было верить.

— Как я, — прошептала я.

— Да. Как вы.

Он продолжил. В конце восьмидесятых на горизонте появилась новая сила — семья Равелли. Лоренцо Равелли, отец Адриана, был молод, амбициозен и безжалостен. Он хотел восточный коридор — порты, которые контролировали Монтеро. Он предложил союз. Энцо Монтеро отказал. Тогда Лоренцо объявил войну.

Война длилась три года. Три года крови, предательств, поджогов, убийств. Семья Монтеро несла потери. Но они держались — пока Лоренцо не нанёс последний удар. Он подкупил одного из людей Энцо. Тот открыл ворота особняка. Люди Равелли ворвались внутрь. Они убили всех.

— Всех? — переспросила я.

— Всех, кто был в доме. Вашего деда. Ваших дядей. Ваших кузенов. Прислугу. Охранников. Всех. Кроме вашей матери — ей удалось бежать через чёрный ход. Ей было семнадцать лет. Она спряталась в грузовике с овощами и уехала в соседний штат. Сменила имя. Начала новую жизнь. Через год она встретила вашего отца — Генри Кэллоуэя, простого инженера. Он ничего не знал о её прошлом. Она никогда ему не рассказывала.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Моя мать. Моя тихая, нежная мать, которая учила меня рисовать и читала мне на ночь «Маленького принца», была наследницей мафиозной империи. И она потеряла всё. В семнадцать лет она видела, как убивают её семью. Она бежала, пряталась, жила в страхе. Она лгала моему отцу — каждый день их брака был построен на лжи. Не потому что она была плохой. Потому что она боялась.

— Кто убил её? — спросила я. — Мою мать? Она умерла от рака.

— Рак — это только часть правды. — Витале снял очки и начал протирать их платком. — Ваша мать умерла от рака, да. Но рак у неё развился на фоне стресса. Она боялась. Каждый день своей жизни она боялась, что Равелли найдут её. Этот страх съедал её изнутри. Она не спала ночами. Она вздрагивала от каждого звонка в дверь. Она жила в постоянном напряжении. И это разрушило её здоровье.

— Кто... — я сглотнула, — кто конкретно? Кто из Равелли?

Витале надел очки и посмотрел на меня. В его старых глазах была боль — и что-то ещё, похожее на сочувствие.

— Лоренцо Равелли — он убил вашу семью. А Адриан Равелли... — он сделал паузу. — Адриан Равелли был его сыном. Он был там.

— Что?

— Ему было пятнадцать лет. Отец взял его с собой. Хотел показать, как «решаются проблемы». Адриан Равелли стоял в холле особняка Монтеро, когда убивали ваших родственников. Он видел это. Возможно, он даже участвовал. Этого я не знаю. Но я знаю точно: он был там.

Мир замер. Я перестала слышать. Перестала дышать. Адриан. Мой Адриан, который целовал меня в лоб, который дарил мне орхидеи, который сидел под дверью ванной, когда я плакала. Он был там. Ему было пятнадцать — но он был там. Он видел, как убивают мою семью. И он никогда, никогда не говорил мне об этом.

— Вы лжёте, — сказала я. Голос был чужим.

— Нет. — Витале достал из ящика стола старую фотографию. — Вот. Посмотрите.

Я взяла фотографию дрожащими руками. Она была чёрно-белой, зернистой, явно сделанной скрытой камерой. На ней был особняк — тот самый, в котором я сейчас сидела, только не заброшенный, а роскошный. У входа стояли люди. Несколько мужчин с оружием. И среди них — мальчик. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица. Совсем юный. Но я узнала его. Я узнала бы его где угодно.

Адриан.

Я отложила фотографию. Руки тряслись.

— Почему вы рассказали мне это сейчас? — спросила я. — Почему не раньше?

— Потому что раньше вы были просто женой Равелли, — сказал Витале. — А теперь вы — последняя из Монтеро. И есть люди — остатки старой семьи, те, кто выжил, — которые хотят использовать вас. Они хотят отомстить Равелли. И вы — их главный козырь.

— Я не козырь.

— Вы — наследница. По закону, всё, что осталось от Монтеро, принадлежит вам. Деньги, недвижимость, связи. Но важнее — имя. Имя Монтеро всё ещё имеет вес в определённых кругах. Если вы встанете во главе семьи, вы сможете отомстить.

— Я не хочу мести.

— Ваша мать тоже не хотела. Она хотела просто жить. И вы знаете, чем это закончилось.

Я встала. Меня трясло.

— Мне нужно идти.

— Конечно. — Витале тоже встал. — Но прежде чем вы уйдёте, я хочу, чтобы вы знали: ваш муж — не его отец. Это правда. Но он — Равелли. И он был там. И он никогда вам этого не рассказывал. Подумайте об этом.

Я вышла из дома. На улице смеркалось. Я стояла на крыльце, обхватив плечи руками, и не могла дышать. Моя мать была Монтеро. Мой муж был Равелли. Его отец убил мою семью. Он был там — и молчал.

Всё, во что я верила, — рухнуло.

Я не поехала домой.

Я поймала такси и назвала адрес Ноа. Он жил в квартире на двоих с Чейзом — я была там всего пару раз, но знала дорогу. Когда он открыл дверь и увидел моё лицо, он ничего не спросил. Просто втащил меня внутрь и обнял.

— Лил. Что случилось?

— Можно я у тебя переночую?

— Конечно. Сколько угодно. Чейз, поставь чайник!

Чейз, который рисовал за столом, молча встал и пошёл на кухню. Ноа усадил меня на диван, укрыл пледом.

— Рассказывай.

И я рассказала. Всё. Про письмо, про адвоката, про Монтеро, про Равелли, про фотографию. Ноа слушал молча. Когда я закончила, он сказал:

— Вот чёрт.

— Я не знаю, что делать.

— Для начала — выдохни. Ты в шоке. Ты узнала слишком много за один день. Не принимай решений прямо сейчас.

— Он был там, Ноа. Он видел, как убивают мою семью. И он мне не сказал.

— Да. Это плохо. Очень плохо. Но... — он замялся, — ему было пятнадцать. Его отец заставил его. Ты сама говорила, что его отец был чудовищем.

— Это не оправдание.

— Я не оправдываю. Я просто говорю: не руби с плеча. Ты его любишь.

— Я его любила. Теперь я не знаю.

Чейз принёс чай. Зелёный —мой любимый. Он помнил. Он поставил чашку передо мной и сказал:

— Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право ненавидеть. Ты имеешь право уйти. Но ты также имеешь право остаться. Никто не может решить это за тебя.

— Ты всегда говоришь правильные вещи, — прошептала я.

— Я редко говорю. Поэтому стараюсь, чтобы слова имели вес.

Я попыталась улыбнуться. Не получилось.

Ночью я лежала на диване в гостиной Ноа и Чейза и смотрела в потолок. Телефон разрывался от звонков. Адриан. Доминик. Матео. Я не отвечала. Я не могла. Каждый раз, когда я видела его имя на экране, перед глазами вставала та фотография. Пятнадцатилетний мальчик с лицом моего мужа, стоящий у особняка, где убивали мою семью.

Я думала о маме. О том, как она жила в страхе тридцать лет. Как она лгала отцу, лгала мне. Как она умирала — не только от рака, но и от ужаса. Я думала о том, что Адриан знал. Может, не всё — может, он не знал, что я Монтеро. Но он знал, что его семья уничтожила какую-то другую семью. И он молчал.

Я думала о том, что я ему верила. Я верила ему, как дура. Как моя мать. Слишком доверчивая. Слишком светлая.

— Ты была права, мама, — прошептала я в темноту. — Прости, что я не знала. Прости, что я повторила твою судьбу.

Я не спала всю ночь.

Диван в квартире Ноа и Чейза был мягким, плед тёплым, чай заботливо подогретым — Чейз вставал дважды за ночь, проверяя, не остыл ли. Но сон не шёл. Я лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове всё, что узнала за последние сутки.

Моя мать была Монтеро. Мой дед был доном. Мой муж — сыном человека, который уничтожил мою семью. И он был там — пятнадцатилетним мальчиком, стоял и смотрел, как убивают моих родственников. И он никогда, ни разу, ни словом не обмолвился об этом.

Телефон на тумбочке вибрировал. Я знала, кто звонит. Адриан. Я не отвечала. Не потому что не хотела слышать его голос. А потому что боялась: если услышу — сломаюсь. Прощу. Снова поверю. Как всегда.

Утром я выползла на кухню. Ноа суетился у плиты — готовил свои фирменные панкейки с голубикой. Чейз сидел за столом с неизменным скетчбуком. Его карандаш скользил по бумаге, но когда я вошла, он остановился.

— Ты не спала, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нет.

— Ты думала о нём.

— Да.

— И что надумала?

Я села, взяла чашку с чаем, который Чейз уже приготовил для меня. Зелёный. Он всегда помнил.

— Я не знаю. Я люблю его. Но я не знаю, могу ли я ему верить.

Чейз отложил карандаш полностью. Развернулся ко мне всем корпусом. Это был знак — он делал так только в самых серьёзных случаях.

— Можно я скажу тебе кое-что? — спросил он. — Как друг, который любит тебя и хочет тебе добра.

— Конечно.

— Ты слишком доверчивая, Лил. И это твоя главная проблема.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Ты доверяешь людям мгновенно. Без проверки. Без сомнений. Ты доверилась отцу — а он проиграл всё, что у вас было, и продал тебя за долги. Ты доверилась Адриану ещё до свадьбы — с первой лекции, с первого взгляда. Я видел, как ты смотрела на него. Ты не знала о нём ничего, но уже была готова верить. Ты вышла за него — и через месяц уже защищала его передо мной и Ноа. Через два месяца ты сказала, что любишь его. Через три — что готова умереть за него. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?

Я молчала. Его слова били меня, как пощёчины.

— Ты не знала, что он мафиози. Ты узнала — и простила его за одну ночь. Ты простила ему ложь. Простила убийства. Простила всё. Он рассказал тебе про ФБР — и ты снова поверила. Без доказательств. Просто потому что он сказал.

— Он говорил правду...

— Да. В этот раз — правду. Но что будет в следующий? Ты готова верить всему, что он говорит, просто потому что это он?

Я опустила глаза. Руки дрожали.

— Я... я не знаю. Я всегда верила людям. Я думала, что это хорошо.

— Это хорошо, — сказал Чейз, и его голос смягчился. — Ты добрая. Ты светлая. Ты видишь в людях лучшее. Это твой дар. Но это также твоя слепота. Ты не видишь плохого, пока оно не ударит тебя в лицо. И сейчас оно ударило.

Ноа подошёл и сел рядом со мной, обняв за плечи.

— Чейз не хочет тебя обидеть, Лил. Он просто... мы оба волнуемся за тебя. Мы видим, как ты страдаешь. И мы хотим, чтобы ты научилась защищать себя.

— Я не умею, — прошептала я. — Я не умею не доверять.

Чейз взял мою руку. Его пальцы были прохладными, но крепкими.

— Тогда научись. Не переставай быть доброй. Просто... задавай вопросы. Проверяй факты. Не верь на слово. Даже ему. Особенно ему.

— Ты думаешь, он мне врал?

— Я думаю, что он не рассказывал тебе всего. Это не одно и то же, что врать. Но это тоже форма обмана. И ты имеешь право злиться.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на серьёзные серые глаза.

— Почему вы так заботитесь обо мне? — спросила я.

— Потому что ты — наш друг. И потому что ты напоминаешь мне мою сестру.

Я замерла.

— У тебя есть сестра?

— Была. — Он отпустил мою руку и отвернулся к окну. — Она была такой же, как ты. Доверчивой. Доброй. Верила всем. Она влюбилась в парня, который обещал ей звёзды. Он оказался наркоманом. Она продала всё, что у неё было, чтобы оплатить его долги. А потом он избил её и бросил. Она... не выжила.

На кухне повисла тишина. Ноа прижался к Чейзу, взял его за руку. Я смотрела на них и чувствовала, как в горле стоит ком.

— Прости, — прошептала я. — Я не знала.

— Никто не знает. Я не рассказываю. Но сейчас я рассказываю тебе, потому что не хочу, чтобы ты повторила её судьбу. Не хочу, чтобы твоё доверие стало твоей погибелью.

Я встала, подошла к нему и обняла. Он замер на секунду, потом обнял меня в ответ.

— Я научусь, — сказала я. — Обещаю. Я научусь проверять. Я научусь сомневаться. Я не хочу быть слепой.

— Ты не слепая. Ты просто смотришь на мир через розовые очки. Иногда их нужно снимать.

— Я попробую.

Я вернулась на диван, взяла чашку с чаем. Он уже остыл, но я всё равно сделала глоток.

— Что мне теперь делать? — спросила я.

— Для начала — не принимать решений прямо сейчас, — сказал Ноа. — Ты в шоке. Ты узнала слишком много за один день. Дай себе время.

— А потом?

— Поговори с ним, — сказал Чейз. — Но не так, как раньше. Не иди к нему с открытым сердцем. Иди с вопросами. С конкретными вопросами. Был ли он там? Знал ли он, кто ты? Почему молчал? И не принимай ответы, пока не будешь уверена, что это правда.

— А если он скажет правду, и она окажется страшной?

— Тогда ты решишь, что делать дальше. Но хотя бы это будет осознанное решение. Не доверие вслепую. Выбор.

Я кивнула. Чейз был прав. Всю жизнь я доверяла людям — просто потому что так было проще. Потому что я хотела видеть в них хорошее. Но теперь пришло время повзрослеть. Перестать быть наивной девочкой из трейлерного парка, которая верит всем подряд. Стать женщиной, которая может отличить правду от лжи.

— Спасибо, — сказала я. — Обоим.

— Всегда пожалуйста, — ответил Ноа.

— Я пойду. Мне нужно... побыть одной. Подумать.

— Если что — звони. В любое время.

Я оделась и вышла из квартиры. На улице светило солнце. Я шла по тротуару и думала о том, что сказал Чейз. О его сестре. О моей матери. Обо всех женщинах, которые доверяли — и поплатились за это.

Я не хотела пополнять их список.

Но я также не хотела терять Адриана. Я любила его. Это было правдой. Но теперь я знала: любви недостаточно. Нужно доверие. А доверие нужно заслужить. Заново.

Я не знала, сможет ли он. Но я знала, что дам ему шанс. Один. Последний.

И на этот раз — без розовых очков.