Глава 2. Грозовое небо
Лил
Я люблю утро.
Утро — это время, когда мир ещё не проснулся, и можно побыть одной. Не в одиночестве — одиночество это когда тебе плохо одной. А просто одной — когда тебе хорошо с собой.
Я просыпаюсь в шесть. Малиновка под крышей трейлера заводит свою песню ровно в шесть ноль пять — как будильник. Я лежу под одеялом в голубой цветочек, слушаю её и думаю о том, что сегодня первый день семестра. Новые предметы, новые профессора, новые надежды.
Трейлер маленький, но уютный. На подоконнике — фиалка в горшке, подарок мамы. Она цветёт, несмотря ни на что. Мама умерла, когда мне было двенадцать, но фиалка осталась. Я разговариваю с ней иногда. Глупо, наверное. Но она слушает.
Папа спит на диване за занавеской. Я прохожу мимо тихо, чтобы не разбудить. Он вернулся поздно, я слышала его шаги. Пахло чем-то горьким. Не спрашиваю. Раньше спрашивала, теперь нет. У каждого свои способы справляться с горем.
Я чищу зубы в крошечной ванной. Зеркало с трещиной — тонкая линия идёт из угла, как молния. Кракелюр. Искусствоведы говорят, что трещины — это признак подлинности. Я учусь на искусствоведа. Я знаю ценность трещин.
Волосы заплетаю в пучок. Белокурые, длинные — единственное, что мама успела мне подарить. Глаза серые. Мама говорила — как грозовое небо. Я обижалась в детстве. Хотела голубых или зелёных. А она смеялась: «Гроза — это самое красивое, Лилия. Это когда небо решается на перемены».
Завтрак — овсянка на воде. Молоко кончилось позавчера. Ничего, стипендия через неделю.
В автобусе я сажусь у окна. Сорок минут до университета — через лес, через бедные районы, через центр, где дома становятся всё выше. Я люблю эту дорогу. Как путешествие из одного мира в другой.
Хартфордский университет — огромный, из серого камня, с башенками и витражными окнами. Я вошла в главный корпус и на секунду замерла, как всегда. Запах старых книг, шум шагов по мраморным полам, свет, льющийся сквозь высокие окна. Мне здесь нравилось. Здесь я была не просто девочкой из трейлерного парка — я была студенткой.
Первая пара — высшая математика. Аудитория 304.
Я села в третьем ряду, слева. Достала тетрадь, ручку. Студенты гудели, обсуждали лето, каникулы, кто куда ездил. Я не ездила никуда — работала в библиотеке и помогала папе. Но это неважно.
И тут он вошёл.
Профессор Равелли. Я слышала о нём от старшекурсниц — они шептались в коридорах: «Он такой сексуальный», «Он такой мрачный», «Никогда не улыбается». Я не обращала внимания на сплетни, но сейчас поняла, о чём они.
Он был очень высокий. Очень. Когда он встал за кафедру, аудитория будто уменьшилась. Чёрные волосы зачёсаны назад, одна прядь падает на лоб. Лёгкая щетина. Тёмный костюм, белая рубашка, никакого галстука. Запонки с чёрными камнями.
Но дело не в одежде. Дело в нём. В его ауре. Он был тихим — не просто молчаливым, а именно тихим. Как будто всё, что он хотел сказать, он говорил внутри себя, а наружу выпускал только самое нужное. Рядом с ним воздух становился плотнее. Как перед грозой.
— Доброе утро, — сказал он. Голос низкий, обволакивающий. — Меня зовут Адриан Равелли. Я буду вести теорию вероятности. Вопросы есть?
Вопросов не было. Он начал лекцию.
Я слушала. Он говорил о Бернулли, о биномиальном распределении, о том, как просчитать вероятность события, которое ещё не произошло. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в нём было что-то гипнотическое. Как будто математика была не наукой, а поэзией. Как будто формулы — это стихи на другом языке.
Я подняла руку.
— Простите, профессор... Я не совсем поняла про формулу Бернулли. Вы сказали, что вероятность успеха постоянна. Но в реальной жизни разве так бывает? Мы же не можем повторить одно и то же событие в одинаковых условиях.
Он повернулся ко мне. Замолчал. Всего на пару секунд, но эти секунды показались вечностью. Его глаза — тёмные, я не могла разглядеть их цвет, — смотрели прямо на меня.
— Как вас зовут?
— Лилия Кэллоуэй.
— Мисс Кэллоуэй, — он сделал шаг ближе. — Вы задали правильный вопрос. Ответ: нет, в реальной жизни условия не повторяются. Математика — это модель. Мы упрощаем реальность, чтобы увидеть закономерность, которую жизнь скрывает за шумом.
Я кивнула. Он смотрел на меня ещё секунду и вернулся к доске.
После лекции я подошла к нему.
— Профессор Равелли, я хотела поблагодарить вас за ответ. Обычно профессора отмахиваются.
— Не стоит благодарности, мисс Кэллоуэй. Это моя работа.
— И всё же. Я рада, что вы будете вести этот семестр.
Я улыбнулась и ушла. Он ничего не ответил.
Весь день я думала о нём. Не как о мужчине — как о загадке. Почему человек, который явно богат, преподаёт в университете? Почему у него такой взгляд — как будто он знает что-то, чего не знает никто? Почему он так замолчал, когда я задала вопрос?
В библиотеке я рассказала Ноа.
— Профессор Равелли? — он присвистнул. — Ты попала, Лил. О нём легенды ходят. Девочки с четвёртого курса до сих пор вздыхают. Говорят, он ни с кем не встречается. Как монах.
— Мне просто интересно.
— «Интересно», — передразнил Ноа. — Знаю я это «интересно». Так мамочки говорят про папочек на родительских собраниях.
Я рассмеялась и кинула в него ластиком.
Вечером, лёжа в постели, я вспоминала его взгляд. Тёмный. Внимательный. Как будто он видел не студентку, задавшую вопрос, а что-то ещё. Что-то, чего я сама о себе не знала.
Я перевернулась на бок и закрыла глаза.