Пролог
Я держу ферзя в руке. Он прохладный и тяжелый, словно сделан из камня, и от этого почему-то кажется особенно важным. Отец всегда дает мне играть белыми. Говорит, что так правильно, что в детстве все должно начинаться с чего-то светлого и чистого. Мне девять, и я верю ему безоговорочно.
— Если пойду сюда... — осторожно передвигаю фигуру, внимательно следя за его взглядом. — Ты ведь не заметишь ловушку?
Он улыбается одними уголками губ, в своей привычной манере. Но глаза, глубокие и ласковые, видят все насквозь.
— Посмотрим, — тянет с заговорщическим тоном. — Но ферзь не для ловушек, Лана. Он слишком силен, чтобы прятаться.
Я морщу нос. Мне так хочется выиграть. Хоть раз. Даже если это будут поддавки.
Марк все это время сидит на подоконнике. Ему одиннадцать — всего на два года старше меня, но иногда кажется, что ему больше чем папе. Он молчит, листает комикс, лишь время от времени бросая оценивающий взгляд на нас.
— Ты думаешь слишком долго, — говорит наконец, не отрываясь от страницы.
— Не мешай! — огрызаюсь. — Мы играем.
— Шахматы — это не игра, — сухо отвечает он.
Я закатываю глаза, но отец смеется. Он любит, когда мы спорим. Говорит, это делает нас живыми.
Когда еще несколько фигур пересекают доску, в дверях появляется мама. Она красивая настолько, что иногда мне кажется таких женщин просто не бывает по-настоящему. Светлые волосы собраны наверх, на губах знакомая пудровая помада, а в ушах поблескивают длинные серьги.
Ее нежная улыбка и сияющий взгляд в миг наполняют комнату теплом.
— Так, мои любимые люди, — говорит она мягко. — Машина ждет. Парк, мороженое, попугаи. Быстрее-быстрее!
— А ты? А папа?— спрашиваю я. Внутри что-то сжимается от беспокойства.
— Мы подъедем позже.
— Не хочу без вас, — бормочу больше сама себе, но Марк тут же отрезает:
— Не капризничай.
Его взгляд становится привычно острым, не оставляющим мне ничего иного, как опустить голову, обиженно прикусывая губу. Ненавижу чувствовать себя маленькой.
Мама, конечно же, замечает. Она подходит ближе, опускается на корточки и осторожно убирает волосы с моего лица.
— Милая, мы скоро приедем. Обещаю.
Я мотаю головой.
— Нет. Ты говорила так про мой школьный концерт и пришла только под самый конец.
На секунду мама замирает, а потом улыбается чуть грустно и виновато.
— В этот раз все будет иначе.
Она проводит ладонью по моей щеке, и от знакомого тепла становится чуть спокойнее. Почти. Но уже в следующую минуту мама отходит чуть в сторону, чтобы дать поручение водителю, и ощущение тревоги возвращается вновь.
Воздух вокруг делается тяжелым, как перед грозой. Что-то неуловимое проносится внутри — дрожь или тень тревоги, что заставляет машинально обвести комнату взглядом: нет, все по-прежнему — папа здесь, Марк снова листает комикс, мягкий свет льется из окна, тянет сладковатым запахом жареных груш с кухни... И только непонятная пустота медленно разрастается где-то под ребрами.
Я встаю, отодвигая стул, и нечаянно задеваю шахматную доску. От этого неуклюжего движения фигуры тихо летят на ковер — словно рассыпая упорядоченный мир на части. Я машинально опускаюсь на колени, начиная собирать их одну за другой, и именно в этот момент слышу глухой, плотный удар. Он идет вибрацией от пола вверх, проходит через стены, заставляя воздух содрогнуться.
Комната замирает, но всего на пару секунд, а потом — снова удар. Еще ближе, сильнее. Дом будто дергают за невидимую нить. Я ничего не понимаю, только чувствую: страх входит в меня, как холодный ветер — сразу, до костей.
В то же мгновенье отец резко поднимает голову. Его лицо меняется так быстро, что у меня перехватывает дыхание: мягкие черты исчезают, взгляд становится жестким и напряженным.
— В кабинет! Немедленно! — успевает скомандовать он, и в следующую секунду дверь с грохотом слетает с петель.
Черные фигуры влетают внутрь. Лица закрыты масками, оружие направлено на нас. Их слишком много. Пространство моментально наполняется оглушительными выстрелами, криками, треском стекла, смешиваясь в один страшный, рваный шум, от которого все будто каменеет, кроме бешено бьющегося сердца.
Только когда Марк с силой хватает мою руку, я вздрагиваю. Тут же слышу хлопок и успеваю увидеть, как падает мама. Она не кричит. Просто откидывается назад и с глухим звуком оседает на пол. Ее глаза широко раскрыты, а светлое платье почти сразу начинает темнеть от крови.
На секунду весь мир вокруг перестает существовать.
— Быстрее! — голос Марка звучит резко, почти как у отца.
Он тянет меня к лестнице, и только тогда я снова начинаю двигаться. Лечу за ним, не чувствуя ног, волочусь, спотыкаюсь, ударяюсь о стены. Комната кажется бесконечной, пока, наконец, не вижу папу. В его руке — пистолет. Я хочу закричать, позвать, сказать, что мне страшно, но от ужаса голос застревает где-то глубоко в груди.
— Уходите! Сейчас же! — кричит он.
И тогда я все же вырываюсь. Кидаюсь к нему, цепляюсь из последних сил, словно это могло бы остановить происходящее.
Отец тут же опускается на колени, совсем рядом. Его руки перепачканы алым, и я чувствую это липкое тепло на своей коже, пока он второпях пытается смахнуть слезы с моих щек.
— Помнишь, как ходит ферзь? — спрашивает, глядя прямо в глаза.
Я качаю головой, потому что больше ничего не понимаю. Все вокруг расплывается и рассыпается на куски.
— Ферзь никогда не прячется, — голос папы мягче, но все еще тверд. — Он идет вперед, даже когда страшно. Потому что силен. Твой самый важный ход еще впреди, Лана. Но сейчас ты должна уйти.
— Нет, — рыдаю, задыхаясь от отчаяния.
Я вижу, что он хочет сказать что-то еще, но сзади раздается резкий голос охранника:
— Взорвали южный вход. Это не нападение... зачистка.
— Забери детей и увози по плану «Б», — командует отец, не оборачиваясь.
— А ты? — спрашиваю почти шепотом, уже зная ответ.
— Догоню.
Мы снова смотрим друг на друга. Папа не сводит с меня глаз, и в них я вижу — он врет. И знает, что я понимаю. Это прощание.
Уже в следующее мгновение меня тащат по коридору. Я сопротивляюсь: ору изо всех сил, отчаянно и надрывно. Хочу вернуться назад, туда, где остался отец, где на полу лежит мама, где еще несколько минут назад мы спорили из-за шахматной партии, будто ничего страшного в мире вообще не существует.
Но дом вокруг больше не похож на наш: повсюду дым, красные вспышки сигнализации, звон осыпающегося стекла. Чужие голоса звучат резко и обрывисто.
Меня буквально волокут вперед, пока Марк крепко держит мою руку. Так крепко, что позже на запястье останутся следы его пальцев.
Ночной воздух ударяет в лицо неожиданным холодом, когда мы наконец оказываемся на улице. Я задыхаюсь. Кажется, все вокруг пропахло гарью.
У машины вновь пытаюсь вырваться:
— Папа! Мама! Пожалуйста!
Но в следующую секунду мой истошный крик заглушает взрыв.
Я его запомнила. Он не похож на звук. Это воздух, который расширяется и сметает все на своем пути. Мир становится ослепительно белым, потом — оранжевым, плавящимся от огня и жара, а затем наступает тишина. Глубокая и безжалостная.
Меня швыряет на землю, но я падаю как в воду — вязко и глухо. Пространство вокруг исчезает. Остаются только звон в ушах, тяжелый запах дыма и хлопья сажи, медленно оседающие на кожу.
И где-то внутри этого хаоса я вдруг вижу совсем другое.
Парк. Мама держит в руках пластиковый стаканчик с кофе, пока я бегу вперед по влажной после дождя траве. Папа с Марком идут чуть позади, о чем-то тихо разговаривая. До меня долетает их смех. Солнце бликует в лужах. Воздух пахнет булочками, сахарной ватой и чем-то бесконечно простым, хорошим, живым.
Снова капризничаю — прошу родителей отпустить меня на карусели, но мама лишь мягко улыбается и качает головой, говоря, что я еще слишком мала.
Мне девять... И мой мир только что исчез. Взорвался вместе с домом.
Когда открываю глаза, небо над головой уже сереет от копоти. В ушах все еще звенит, тело ломит так сильно, будто внутри не осталось ни одной целой кости.
Передо мной полыхают обломки. Огонь жадно пожирает все, что еще несколько минут назад было моей жизнью, выбрасывая в ночь искры и клубы черного дыма. И от этого зрелища осознание приходит почти сразу — папы тоже больше нет...
Слезы катятся по щекам, обжигая кожу, но внутри почему-то слишком тихо. Ни крика, ни истерики. Только холод, медленно растекающийся под ребрами.
Я с трудом поднимаюсь на ноги и делаю шаг вперед. Потом еще один. Хочу подойти ближе, но под подошвой что-то хрустит. Опустив взгляд, замечаю в траве почерневшую шахматную фигуру — наша последняя сыгранная партия, папина улыбка, мамин смех... Я поднимаю ее и стискиваю крепче.
Теперь это не просто ферзь.
Он — точка отсчета. Там, где все кончилось.
И началась новая я.