Глава 8
Вот уже три сотни лет великий клан Цзун властвовал над Поднебесной — с тех пор как его предок-основатель прославился благодаря технике меча Цзунсюань и технике самосовершенствования Гуйюань [1]. И хотя они нарушили негласное правило мира совершенствующихся — «Когда царит Великий Путь, Поднебесная принадлежит всем» [2], — бесстыдно взойдя на трон и провозгласив себя императорами, никто в мире бессмертных не посмел им перечить. Оставалось лишь склонить головы, признать их власть, получить уделы в управление и провозгласить Сына Неба из клана Цзун Императором людей — полноправным владыкой Поднебесной.
[1] 归元 guī yuán гуйюань — возвращение к истоку. Даосский термин, означающий очищение разума и тела для возвращения к первозданному, чистому состоянию единения с Дао.[2] 大道之行也，天下为公 dà dào zhī xíng yě, tiānxià wéi gōng — когда царит Великий Путь, Поднебесная принадлежит всем. Философская концепция из трактата «Ли цзи», означающая идеальное общество, где власть не передается по наследству, а принадлежит достойнейшим на благо всего народа.
Но в этом мире неизменно лишь само непостоянство: за небывалым расцветом неизбежно грядёт упадок, таков непреложный закон мироздания. К наступлению эпохи императора Нинхуа [3], Цзун Минхэ, могущество клана Цзун пошло на спад. В мире заклинателей одно за другим всходили новые дарования, и за несколько столетий недовольство правящим кланом росло день ото дня. Под обманчиво спокойной гладью уже бушевали яростные волны.
[3] 宁华 nínghuá Нинхуа — императорский титул (или девиз правления) персонажа по имени Цзун Минхэ. Как, например, в России правителей называли «Миротворец» или «Великий». Иероглиф 宁 níng — покой, мир, тишина, умиротворение; а также «усмирять, приносить стабильность». 华 huá — великолепие, процветание, слава, блеск, пышность.
На самом деле упадок клана Цзун был во многом связан с тем, что за последние три поколения в нём не появилось ни одного выдающегося гения. В постижении Дао и самосовершенствовании усердие и духовные озарения, несомненно, важны, однако врождённая духовная основа и природные таланты зачастую с самого рождения определяют предел возможностей человека. К тому же в мире бессмертных есть правило: «Один обрёл Дао — и девять поколений его предков вознеслись». Без выдающегося лидера, достигшего небывалых высот, одной лишь численностью и грубой силой людей не подчинить.
У Цзун Минхэ было девять сыновей и три дочери. Старший и младший сыновья обладали впечатляющими задатками, чтобы в будущем взойти на вершину пути бессмертных. Увы, ни явное и тайное противостояние других орденов клану Цзун, ни упадок наследия предков, ни шаткое, словно лист на ветру, положение — ничего из этого не могли исправить двое детей, чьи таланты ещё не успели раскрыться в полную силу.
Резиденция Дамин · Дворец Уцзи
Из заднего сада доносился весёлый смех и гомон: юноша с засученными рукавами и закатанными штанинами играл с шайкой малышей в цуцзюй [5]. Мяч из овечьей кожи словно прирос к его ноге, ни на миг не выходя из-под контроля. Вереница ребятишек всех возрастов с радостным гомоном вилась вокруг него, пытаясь отобрать мяч. Эта шумная суета до боли напоминала большого пса, который резвится с выводком щенят. Брови юноши были выразительными и чёткими [6], глаза сияли, словно ясные звёзды, а взгляд горел ярче полуденного солнца. Улыбка его была прекраснее цветов древа бессмертия. Поистине ослепительный, благородный юный господин, от которого невозможно отвести глаз.
[5] 蹴鞠 cùjū цуцзюй — древняя китайская игра с мячом, один из предшественников футбола.[6] 眉分八彩 méi fēn bā cǎi — досл. брови делятся на восемь цветов. В китайских мифах у легендарного идеального правителя древности, Императора Яо, брови переливались восемью цветами. Идиома, означающая густые, красивой формы, выдающие благородство и выдающийся ум.
— Дагэ... а-а! — один из малышей с глухим звуком споткнулся и шлёпнулся на землю, тут же захныкав.
Цзун Цзыхэн остановил мяч, раздвинул толпу ребятишек и с улыбкой поднял мальчика с земли. Игриво ущипнув его за нос, он поддразнил:
— Ай-яй-яй, сяо Цзю [7], неужели ты расплачешься?
[7] 小九 xiǎo jiǔ сяо Цзю — ласковое обращение «Девятый малыш» (по порядку рождения среди сыновей)
В глазах Цзун Цзысяо не было ни единой слезинки, но он напустил на себя жалобный вид, готовый вот-вот разрыдаться, и потёр глаза перепачканными ручонками:
— Я ударился ногой, а ты ещё и смеёшься.
— Дай-ка посмотрю. — Цзун Цзыхэн задрал его штанину и, увидев содранную в кровь коленку, мягко спросил: — Дагэ отнесёт тебя намазать лекарство, хорошо?
— Угу.
Цзун Цзыхэн одной рукой подхватил Цзун Цзысяо, пока остальные дети дёргали его за одежду:
— Дагэ ещё вернётся? Приходи поиграть с нами!
Цзун Цзыхэн по очереди потрепал их по макушкам:
— Солнце слишком печёт, вам пора расходиться. Дагэ поиграет с вами в следующий раз.
Цзун Цзысяо крепко обхватил Цзун Цзыхэна за шею и незаметно, с лёгким торжеством, улыбнулся.
— Дагэ, так жарко, — тихо и вяло пожаловался он, прижимаясь щекой к шее брата.
— Раз жарко, зачем так крепко обнимаешь? — Цзун Цзыхэн отцепил маленькую ручку от своей вспотевшей шеи и выдохнул: — Думаешь, дагэ тебя уронит?
— Я...
Внезапно Цзун Цзыхэн перехватил Цзун Цзысяо за талию, трижды покрутил его в воздухе, перевернул вверх тормашками, закинул себе за спину и, наконец, выудил из-под мышки обратно. Цзун Цзысяо одновременно визжал и хохотал, от восторга его мордашка раскраснелась. Цзун Цзыхэн со смехом спросил:
— Больше не болит?
— Да оно и не болело вовсе, мне просто перехотелось играть, — ластясь, протянул Цзун Цзысяо. — Хочу холодный сладкий суп из снежного гриба, который делает дагэ.
— Ох уж эти твои хитрости. — Цзун Цзыхэн на руках отнёс его в павильон Цинхуэй. По дороге он мельком проверил, что мальчик успел выучить за последние дни, и похвалил его, убедившись, что тот отвечает без запинки и не отлынивает от занятий.
— Вкусно! Так сладко. — Цзун Цзысяо шумно втянул в себя большую порцию скользкого нежного гриба и с удовольствием облизал губы.
Цзун Цзыхэн взял влажный платок и первым делом принялся вытирать чумазое лицо мальчика. Восьмилетний ребёнок был словно выточен из нежнейшего нефрита: его личико было точной копией матери, признанной первой красавицей Поднебесной. Особенно эти лисьи глаза со вздёрнутыми уголками — когда они смотрели на человека, в них переливался мерцающий свет, словно он хотел что-то сказать, но не решался.
— Ешь медленнее, — вытерев ему лицо, Цзун Цзыхэн собирался промыть его рану.
Цзун Цзысяо беззаботно болтал ножками:
— Не нужно, через пару дней само заживёт.
— Нужно как минимум убрать грязь.
Пока брат обрабатывал коленку, миска с супом Цзун Цзысяо почти опустела. Мальчик захлопал ресницами:
— Дагэ, у меня для тебя хорошие новости.
— И какие же?
— Я скоро сформирую золотое ядро.
Цзун Цзыхэн опешил:
— Правда?
— Угу, — Цзун Цзысяо гордо вздёрнул подбородок. — Дагэ тоже сформировал ядро до того, как ему исполнилось десять. Я хочу быть как дагэ.
Цзун Цзыхэн с теплотой и гордостью похлопал Цзун Цзысяо по плечу:
— Ты сделаешь это даже раньше меня, сяо Цзю. Тебе следует усердно совершенствоваться, чтобы в один прекрасный день постичь великое Дао. И тогда никто в мире не осмелится попрекнуть клан Цзун тем, что у него нет достойных преемников.
— Пока дагэ рядом, кто посмеет насмехаться над нами? — в глазах Цзун Цзысяо читалось безграничное обожание. — Дагэ — самый сильный!
Глядя на беззаботный и по-детски наивный вид Цзун Цзысяо, Цзун Цзыхэн тихо вздохнул.
— Дагэ, можно мне съесть ещё?
— Нельзя. В прошлый раз ты переел холодного, и был понос.
— Ну всего одну мисочку!
— Ужин будет уже через пару часов. Чего тебе хочется: супа из снежного гриба или львиные головы, которые приготовит дагэ?
— Львиные головы, львиные головы [8]!
[8] 狮子头 shīzitóu львиные головы — знаменитое классическое блюдо китайской кухни, очень крупные и невероятно нежные мясные тефтели
Снаружи послышался шум. Цзун Цзыхэн выглянул в окно и тут же поднялся. В комнату в сопровождении служанок вошла женщина. Она обладала поистине неземной красотой: черты её лица будто сошли с безупречного полотна. Облачённая в изысканные шелка и парчу, с мерно покачивающимися золотыми подвесками в волосах, она держалась с царственным достоинством и грацией.
— Матушка вернулась, — почтительно поклонившись, произнёс Цзун Цзыхэн.
Цзун Цзысяо тоже вскочил на ноги:
— Госпожа Шэнь-фэй [9].
[9] 沈妃 shěn fēi Шэнь-фэй — драгоценная супруга Шэнь. Приставка «фэй» (妃) означает «императорская наложница (второстепенная жена)».
— И Сяо-эр здесь, — с лёгкой улыбкой произнесла Шэнь Шияо. — Пришёл поиграть со старшим братом?
— Угу.
— Скоро уже ужин, не ешь так много холодного, — Шэнь Шияо притянула мальчика к себе и шёлковым платком промокнула его лоб. — Сяо-эр, оставайся вечером поужинать в павильоне Цинхуэй.
— Хорошо! Дагэ обещал приготовить мне львиные головы.
Шэнь Шияо тихонько рассмеялась:
— Ох и любишь же ты следовать за ним хвостиком. Ступай, позови матушку. После ужина мы вместе пойдём на озеро Лошуй любоваться луной.
— Хорошо! — Цзун Цзысяо вприпрыжку умчался прочь.
Когда он ушёл, Шэнь Шияо перевела взгляд на своего статного красивого сына. На душе у неё потеплело:
— Цзыхэн, как сегодня прошли занятия?
— Я всё выполнил. А потом около часа играл с младшими братьями и сёстрами.
— Я слышала, Император снова поручил тебе дело.
— В землях Пинъяна бесчинствуют тёмные духи. Уже отправляли два отряда заклинателей — и оба понесли тяжёлые потери. Завтра я покину дворец, чтобы тоже отправиться туда и во всём разобраться.
— Хорошо. Твои младшие братья и сёстры ещё слишком юны, лишь ты один можешь разделить бремя забот Императора. Прояви себя с лучшей стороны и ни в коем случае не разочаруй его.
— Не беспокойтесь, матушка, — покорно отозвался Цзун Цзыхэн.
— Я слышала... — изящные нефритовые пальцы Шэнь Шияо слегка погладили изысканный браслет из червонного золота на её запястье. — Чи Сунцзы проверил духовную основу твоего девятого брата. Говорят, его природные таланты ничуть не уступают твоим?
— Да, у сяо Цзю исключительные способности, — улыбнулся Цзун Цзыхэн. — Он только что сказал мне, что скоро сформирует золотое ядро.
Шэнь Шияо едва заметно замерла. Взгляд её устремился вдаль, за окно, и она тихо, с затаённой грустью произнесла:
— В клане Цзун вот уже три поколения не рождалось детей с такой духовной основой. Кто бы мог подумать, что теперь их будет сразу двое. Император, должно быть, безмерно счастлив.
— Отец-император и впрямь очень рад. Он велел мне вместе с младшими возродить былое величие клана Цзун.
Шэнь Шияо повернула голову и посмотрела на Цзун Цзыхэна. В глубине её глаз мелькнуло нечто тёмное и невыразимое:
— Ты рождён баловнем небес, ты лучший среди наследников благородных семей своего поколения. Как жаль, что у твоей матери низкое происхождение. Я лишь тяну тебя на дно.
Цзун Цзыхэн побледнел от испуга:
— Матушка, зачем вы так говорите? Ваш сын родился в клане Цзун, с самого детства я не знал нужды ни в еде, ни в одежде. Я доволен абсолютно всем, и у меня в мыслях никогда не было ничего подобного!
Шэнь Шияо взяла Цзун Цзыхэна за руку и мягко улыбнулась:
— С твоими выдающимися талантами, будь ты законнорождённым сыном главной жены, в любом другом бессмертном ордене ты бы непременно стал будущим главой. Мать просто чувствует: ты так стараешься и добиваешься успехов, а я не смогла дать тебе лучшего.
— Матушка, прошу вас, не думайте так! — горячо возразил Цзун Цзыхэн. — Дети от главной жены или дети от наложниц — какая разница? Мне до этого нет никакого дела!
Шэнь Шияо долго смотрела на сына, и лишь спустя время произнесла:
— И то верно. Твой девятый брат тоже рождён от наложницы. Так что не повезло не только тебе.
Цзун Цзыхэн знал, что у его матери твёрдый характер. С детства она была к нему строга и не позволяла отставать от других. Он понимал — это делалось ради его же блага. Однако таких речей он от неё никогда прежде не слышал, и это показалось ему странным. Не найдя объянения, он решил пока выбросить эти мысли из головы. Сказав Шэнь Шияо несколько утешительных слов, он отправился на кухню готовить львиные головы для Цзун Цзысяо.
Вечером, любуясь луной, Шэнь Шияо вела себя как обычно. Она была в хороших отношениях с матерью Цзун Цзысяо, и они часто навещали друг друга.
Когда луна скрылась, Цзун Цзысяо снова захотел лечь спать со старшим братом. Разница в возрасте у них составляла восемь лет. Цзун Цзыхэн практически сам вырастил младшего, и тот с самого детства был к нему очень привязан.
Стояла невыносимая летняя духота, вдобавок одолевали полчища комаров. Цзун Цзыхэн прикрепил к пологу кровати два ледяных талисмана и принялся обмахивать брата веером. Только тогда Цзун Цзысяо перестал ворочаться с боку на бок, словно блин на сковороде, и наконец начал клевать носом.
— Дагэ, — сонно пробормотал Цзун Цзысяо. — Ты ведь завтра покидаешь дворец? Когда ты возьмёшь меня с собой?
— Немного подрастёшь, и сможешь отправиться со мной на ночную охоту.
Цзун Цзысяо широко зевнул:
— А когда я сформирую золотое ядро, какую награду даст мне дагэ?
— А что бы ты хотел? — усмехнулся Цзун Цзыхэн.
— Возьми меня с собой за пределы дворца! Тебе позволили отправиться в странствия, когда тебе исполнилось двенадцать, а я ещё ни разу в жизни не покидал эти стены.
— Хорошо. Как только сформируешь ядро, я спрошу дозволения у отца-Императора и отведу тебя погулять.
Цзун Цзысяо повернулся и уткнулся Цзун Цзыхэну в грудь:
— Ловлю на слове!
— Ох, ну не прижимайся ты ко мне, жарко же до смерти!