часть 37
«Самые страшные встречи — не с чужими людьми, а с теми, кого ты когда-то любил так сильно, что после них уже невозможно стать прежним.»
Вечер уже медленно уходил в ночь, когда Егор свернул к базе.
В машине негромко играла музыка.
Саша сидела у окна, подперев щёку ладонью, и рассеянно смотрела на знакомые улицы.
Коктебель вечером всегда казался ей немного другим.
Более живой.
Более болезненной.
— Ты опять улетела в космос, — заметил Егор, мельком глянув на неё.
Саша слабо улыбнулась:
— Я просто забыла, насколько тут всё знакомое.
— Через неделю снова будешь материться на эти дороги как родная.
Она тихо засмеялась.
И именно в этот момент из ворот базы медленно выехала чёрная тонированная «Приора».
Полностью чёрная.
Низкая.
С тихим басом музыки изнутри.
Саша едва скользнула по ней взглядом.
Просто очередная машина.
Она даже не обратила внимания.
Только машинально подвинула ноги, когда Егор притормозил, пропуская её.
А вот внутри «Приоры» время остановилось.
Ваня сначала вообще не понял, что происходит.
Он выезжал с базы после разговора с Соколовым, уставший после работы, с сигаретой в пальцах и музыкой где-то фоном.
А потом увидел машину Егора.
И её.
Саша сидела на пассажирском сиденье, повернув голову к окну.
В тёплом свете фонаря.
Живая.
Настоящая.
У Вани внутри всё резко оборвалось.
Он так сильно сжал руль, что побелели пальцы.
Сердце ударило куда-то в горло.
Три года.
Три ебучих года он представлял эту встречу сотни раз.
Но оказался совершенно не готов к тому, как сильно его разъебёт просто один её вид.
Она изменилась.
Стала взрослее.
Спокойнее.
Красивее какой-то тихой, больной красотой.
И одновременно —
это всё ещё была его Саша.
Та же девочка, которую он когда-то носил на руках после выпускного.
У Вани перехватило дыхание.
Он смотрел на неё через тёмное стекло и чувствовал, как внутри поднимается что-то страшное.
Любовь.
Боль.
Тоска.
Всё сразу.
Саша в этот момент повернулась чуть ближе к Егору, что-то ему отвечая, и тихо улыбнулась.
И у Вани сердце просто перестало нормально биться.
Потому что он не видел эту улыбку вживую три года.
Только во снах.
Машины медленно разъезжались в разные стороны.
Всего несколько секунд.
Но для Вани они растянулись почти на вечность.
Егор вдруг нахмурился, заметив странно замершую «Приору»:
— Чё он встал...
Саша машинально посмотрела вслед чёрной машине.
Но через глухую тонировку ничего нельзя было разглядеть.
Она только пожала плечами:
— Может, задумался.
В этот момент Ваня увидел, как она смотрит прямо в сторону его окна.
И на секунду ему почти захотелось открыть дверь.
Выйти.
Позвать её.
Просто убедиться, что это не очередной сон.
Но вместо этого он только судорожно вдохнул и резко нажал на газ.
«Приора» сорвалась с места и скрылась за поворотом.
Саша проводила машину взглядом ещё пару секунд.
Почему-то внутри странно кольнуло.
Будто что-то знакомое только что прошло совсем рядом.
Но она всё равно отвернулась.
А Ваня ещё долго ехал по ночному Коктебелю с дрожащими руками и одной мыслью в голове:
«Она вернулась.»
Когда Саша с Егором зашли на базу, внутри уже сидели Гена, Рита и Боря.
Как всегда шумно.
Как всегда по-домашнему.
Рита лежала у Гены на коленях и листала что-то в телефоне.
Боря копался в холодильнике в поисках еды.
Из колонок тихо играла старая музыка, которую они слушали ещё в школе.
И на секунду Саше показалось, будто ей снова восемнадцать.
Будто не было этих трёх лет.
— О, явились, — Боря захлопнул холодильник. — Где вас носило?
— Саша любовалась нашим болотом как туристка, — фыркнул Егор.
— Отстань.
Рита сразу протянула к Саше руки:
— Иди сюда.
Саша с улыбкой села рядом, и Рита тут же обняла её за плечи.
Тепло.
Привычно.
Но внутри у Саши всё ещё странно дрожало после той машины у ворот.
Она сама не понимала почему.
Гена внимательно посмотрел на неё:
— Ты чего такая задумчивая?
Саша пожала плечами:
— Да так...
Егор тем временем плюхнулся в кресло и бросил:
— Кстати, у базы сейчас Кислов чуть в нас не въехал.
Тишина наступила мгновенно.
Саша резко подняла голову:
— Что?..
Боря нахмурился:
— В смысле Ваня был там?
— Ну да, — Егор не сразу понял реакцию остальных. — На своем бандитском чертолете. Стоял как дебил посреди выезда.
У Саши внутри будто резко провалился пол.
Чёрная тонированная машина.
Сердце сразу заколотилось сильнее.
— Подожди... — тихо сказала она. — Это был Ваня?..
Гена медленно отвёл взгляд.
Рита закусила губу.
А Егор только сейчас понял.
— Бляяять...
Саша смотрела на них широко раскрытыми глазами:
— Он видел меня?
Никто не ответил сразу.
И этого молчания хватило.
У неё резко перехватило дыхание.
Перед глазами вспыхнул тот короткий момент:
чёрная машина,
тёмные стёкла,
ощущение, будто кто-то смотрит.
Саша медленно опустилась обратно на диван.
— Господи...
Рита осторожно взяла её за руку:
— Саш...
Но та будто уже не слышала.
Она вдруг слишком ясно представила:
Ваня за рулём.
Ваня, который смотрит на неё через тонировку.
Ваня, который был в нескольких метрах —
и ничего не сказал.
Почему-то от этой мысли стало почти физически больно.
Саша опустила взгляд на дрожащие пальцы.
Сердце билось так сильно, будто пыталось вырваться наружу.
Три года.
И первая их «встреча» произошла вот так:
через тёмное стекло,
молча,
как у двух людей, которые когда-то любили друг друга слишком сильно, чтобы теперь знать, что делать с этой любовью.
После слов Егора атмосфера на базе изменилась почти физически.
Будто кто-то резко убавил звук во всём мире.
Даже Боря замолчал.
Саша сидела на диване, опустив взгляд на свои руки, и пыталась нормально дышать.
Он был там.
В нескольких метрах.
Смотрел на неё.
И уехал.
Почему-то именно это ранило сильнее всего.
Рита осторожно гладила её по плечу:
— Эй...
Саша тихо выдохнула:
— Он даже не вышел.
Гена медленно потёр ладонью лицо.
— Саш, он—
— Я знаю.
Она подняла взгляд.
Глаза уже блестели от слёз, но голос звучал удивительно спокойно:
— Я знаю, что ему тяжело.
И именно это было страшнее всего.
Потому что в глубине души она почему-то надеялась:
Ваня её ненавидит.
Так было бы проще.
Но человек, который ненавидит, не замирает посреди дороги только потому, что увидел тебя спустя три года.
⸻
Егор тихо выругался:
— Бля, я бы молчал, если б понял сразу...
— Ты не виноват, — устало сказал Гена.
Боря сел напротив Саши и неожиданно серьёзно спросил:
— Ты как вообще?
Она слабо усмехнулась:
— Не знаю.
И это была самая честная фраза за весь вечер.
Потому что внутри сейчас было слишком много всего.
Страх.
Тоска.
Надежда, которую она запрещала себе чувствовать.
И любовь.
Господи, эта чёртова любовь всё ещё никуда не делась.
⸻
Гена вдруг поднялся с дивана:
— Пойду покурю.
Рита сразу поняла:
он просто даёт Саше время прийти в себя.
Но уже у двери Гена остановился и тихо сказал:
— Он приехал сюда не случайно.
Саша подняла на него глаза.
Гена смотрел спокойно.
Прямо.
— Ваня знал, что ты здесь.
После этих слов сердце у неё сжалось окончательно.
Потому что это значило:
он тоже думал о встрече.
Может, даже приехал именно из-за неё.
Просто не смог.
⸻
Когда Гена вышел на улицу, на базе снова повисла тишина.
Рита тихо спросила:
— Ты хочешь его увидеть?
Саша замерла.
Вопрос был простым.
Но внутри будто переворачивал всё.
Она очень долго молчала.
А потом почти шёпотом ответила:
— Больше всего на свете.
И больше всего боюсь этого.
У Риты сразу дрогнуло лицо.
Она крепче обняла Сашу:
— Вы два самых несчастных идиота, которых я знаю.
Саша тихо засмеялась сквозь слёзы.
А потом вдруг закрыла лицо ладонями и совсем тихо сказала:
— Я думала, если пройдёт время, станет легче.
Боря отвёл взгляд.
Егор тяжело выдохнул.
А Рита прошептала ей в волосы:
— Некоторые люди просто остаются внутри навсегда.
И в этот момент где-то далеко по ночному городу ехал Ваня.
С дрожащими руками.
С сигаретой между пальцев.
И с её лицом перед глазами.
Снова.
Домой Саша пошла одна.
Рита хотела остаться с ней, Гена предлагал довезти, но Саша только устало улыбнулась:
— Тут десять минут пешком.
Я дойду.
На самом деле ей просто хотелось тишины.
После разговора о Ване внутри всё ещё было слишком шумно.
Ночной город встретил её прохладным воздухом и редкими машинами на мокрых улицах.
Фонари отражались в лужах золотыми пятнами.
Где-то далеко играла музыка.
Обычная летняя ночь.
Но уже через пару минут Саша почувствовала это снова.
Чей-то взгляд.
Она чуть нахмурилась и машинально обернулась через плечо.
Пустая улица.
Только тёмные окна домов и редкие прохожие вдали.
Саша медленно выдохнула.
«Паранойя.»
После всего пережитого такое случалось иногда.
Особенно ночью.
Она пошла дальше, засунув руки в карманы толстовки.
Но ощущение не исчезло.
Наоборот.
Становилось всё сильнее.
Будто кто-то действительно смотрел ей в спину.
Внимательно.
Неотрывно.
У Саши внутри неприятно похолодело.
Она снова резко обернулась.
Никого.
Только чёрная машина стояла у обочины чуть дальше по улице.
Слишком далеко, чтобы разглядеть номера.
Саша ускорила шаг.
Сердце начало биться быстрее.
Нет.
Нет-нет.
Это просто воспоминания.
Травма.
Страх.
Но тело уже реагировало иначе.
Так же, как три года назад.
Когда инстинкты начинали кричать раньше мозга.
Саша сжала пальцы в кулак и почти заставила себя не паниковать.
До дома оставалось совсем немного.
Светлые окна.
Люди.
Безопасность.
Но именно в этот момент позади послышались медленные шаги.
У Саши внутри всё оборвалось.
Она резко остановилась.
Шаги остановились тоже.
Тишина.
Холодная.
Мёртвая.
Саша медленно повернула голову.
И в конце улицы увидела мужской силуэт.
Высокий.
Неподвижный.
Лица не было видно из-за темноты.
Но у неё кровь застыла в жилах раньше, чем она успела что-то понять.
Потому что тело узнало его первым.
Тот же силуэт.
Та же манера стоять.
Тот самый человек.
Похититель.
Её биологический отец.
У Саши резко перехватило дыхание.
Мир будто сузился до одной точки.
Она даже не сразу поняла, что начала пятиться назад.
Мужчина не двигался.
Просто смотрел на неё через ночную улицу.
И от этого было ещё страшнее.
Саша почувствовала, как начинает дрожать.
Нет.
Нет.
Этого не может быть.
Он исчез.
Его не должно быть здесь.
Но потом мужчина сделал шаг вперёд.
И Саша сорвалась с места.
Побежала.
Резко.
Почти задыхаясь.
К подъезду.
К свету.
К людям.
Слёзы уже застилали глаза от паники.
Позади снова послышались шаги.
Не быстрые.
Спокойные.
Будто он знал:
она всё равно никуда от него не денется.
У Саши начиналась настоящая паническая атака.
Руки дрожали так сильно, что она едва попала ключом в домофон.
— Давай...
давай...
Замок наконец пискнул.
Саша почти влетела внутрь подъезда и резко захлопнула дверь за собой.
Тяжело дыша, она обернулась к стеклу.
Улица была пустой.
Никого.
Только где-то вдали медленно отъезжала чёрная машина.
Саша сползла по стене прямо на холодный пол подъезда.
И впервые за три года почувствовала тот самый животный ужас снова.
Будто прошлое не закончилось.
Будто оно просто ждало её возвращения домой.
Саша сидела прямо на холодном полу подъезда, прижав колени к груди.
Дышать всё ещё получалось через раз.
Перед глазами плыло.
Она не могла отвести взгляд от стеклянной двери, будто боялась, что в следующую секунду снова увидит там его силуэт.
Сердце колотилось так сильно, что начинало болеть.
«Он здесь.»
Эта мысль билась в голове снова и снова.
Не воспоминание.
Не кошмар.
Он действительно был здесь.
Саша дрожащими руками вытерла слёзы, пытаясь успокоиться.
Но тело уже не слушалось.
Паника накрывала волнами.
И именно в этот момент снаружи хлопнула дверца машины.
Саша резко вздрогнула.
Шаги.
Тяжёлые.
Быстрые.
Она моментально вжалась в стену, задыхаясь от страха.
Дверь подъезда открылась.
И внутрь зашёл Соколов.
В одной руке ключи от машины, в другой — пачка сигарет.
Он сначала даже не понял, что видит.
А потом взгляд упал на Сашу.
И у него внутри всё оборвалось.
Она сидела на полу бледная как смерть.
С мокрыми глазами.
Дрожащая так сильно, будто её трясло от холода.
Совсем как тогда.
Три года назад после кошмаров.
— Саша?..
Она резко подняла голову.
И в следующую секунду просто сорвалась.
— Пап...
Голос сломался на середине слова.
Соколов мгновенно оказался рядом.
Присел перед ней на корточки:
— Эй-эй.
Тихо.
Что случилось?
Но Саша уже почти не могла говорить.
Она вцепилась в его куртку дрожащими пальцами и зажмурилась:
— Он...
я видела его...
У Соколова лицо изменилось мгновенно.
Стало жёстким.
Опасно спокойным.
— Кто.
Но Саша только судорожно покачала головой, пытаясь вдохнуть:
— Он шёл за мной...
я клянусь...
это был он...
Соколов почувствовал, как внутри поднимается ледяная ярость.
Потому что он слишком хорошо помнил, как собирал её по кускам после того человека.
И вид её сейчас —
сломанный,
испуганный до животного ужаса —
мгновенно вернул его в те месяцы.
— Саша.
Смотри на меня.
Она едва подняла взгляд.
Соколов осторожно взял её лицо в ладони:
— Ты сейчас в безопасности.
Слышишь?
Я рядом.
У неё снова потекли слёзы.
Потому что именно эти слова он говорил ей тогда.
После похищения.
Когда она просыпалась ночами в истерике.
Соколов быстро оглянулся на улицу через стекло двери.
Пусто.
Только редкие машины.
Но что-то внутри него уже тревожно сжалось.
Он слишком давно жил в таком мире, чтобы игнорировать подобные вещи.
Саша вдруг тихо прошептала:
— Я думала, мне показалось...
а потом увидела его...
Соколов резко сжал челюсть.
Потом осторожно поднял её на ноги:
— Пойдём домой.
Саша тут же вцепилась в него обеими руками, будто боялась отпустить хоть на секунду.
И Соколов почувствовал, как у него внутри всё холодеет ещё сильнее.
Потому что за последние годы она почти перестала бояться так открыто.
А значит —
сегодня действительно произошло что-то страшное.
Когда они заходили в лифт, Саша вдруг очень тихо спросила:
— Он ведь не сможет снова меня забрать?..
У Соколова на секунду потемнел взгляд.
И впервые за весь вечер в его голосе прозвучало что-то по-настоящему жёсткое:
— Пусть только попробует.
Квартира затихла только ближе к трём ночи.
Соколов сидел рядом с Сашей, пока она не уснула.
Алёна наконец перестала ходить по квартире каждые пять минут проверять дочь.
Даже телевизор в гостиной давно замолчал.
Соколов сидел на кухне один.
Перед ним стояла давно остывшая кружка кофе.
В пепельнице медленно догорала уже третья сигарета подряд.
А в голове всё ещё стоял взгляд Саши в подъезде.
Тот животный ужас, который он надеялся больше никогда не увидеть у неё в глазах.
Соколов медленно провёл ладонью по лицу и достал телефон.
Набрал номер.
Ответили почти сразу.
— Да.
Голос Вани был хриплым.
Уставшим.
Будто он вообще не спал.
Соколов несколько секунд молчал.
А потом тихо сказал:
— Она его видела.
На том конце сразу повисла тишина.
Мёртвая.
Потом очень спокойно:
— Кого.
Но Соколов слишком хорошо знал Ваню.
И слышал, как за этим спокойствием уже начинало закипать что-то страшное.
— Отца.
В трубке резко послышался вдох.
Тяжёлый.
А потом Ваня тихо переспросил:
— Где.
Соколов смотрел в чёрное окно кухни:
— Возле дома.
Кто-то шёл за ней.
На секунду связь будто вообще пропала.
Потому что Ваня молчал так долго, что становилось не по себе.
А потом очень тихо спросил:
— Она сильно испугалась?
У Соколова внутри неприятно сжалось.
— Я нашёл её в подъезде на полу.
Она задыхалась.
После этих слов что-то на том конце окончательно сломалось.
Соколов услышал, как Ваня резко выдохнул сквозь зубы.
Потом звук удара.
Будто кулак врезался в стену.
— Сука...
Голос у него теперь был совсем другим.
Тёмным.
Опасным.
Соколов закрыл глаза.
Потому что именно такого Ваню он боялся больше всего.
Того, который когда-то ради Саши был готов сжечь весь мир.
— Кислов, — предупреждающе сказал он.
— Где он сейчас?
— Пока не знаю.
Ваня тихо засмеялся.
И от этого смеха по коже шёл холод.
— Зато я узнаю.
Соколов резко затушил сигарету:
— Не начинай.
— Он опять рядом с ней.
Каждое слово Ваня произносил медленно.
Слишком спокойно.
— После всего, что этот ублюдок сделал...
он снова подошёл к ней.
Соколов устало потёр переносицу:
— Вань.
Но тот уже не слушал.
Соколов слышал, как он ходит где-то по квартире.
Тяжёлые шаги.
Сбившееся дыхание.
— Она два года боялась выходить ночью одна, — хрипло сказал Ваня. — Два года, блять.
Соколов молчал.
Потому что сам помнил всё это слишком хорошо.
Ночные истерики.
Панические атаки.
Сашу, которая боялась спать без света.
А потом Ваня вдруг очень тихо сказал:
— Я кончу этого придурка.
Не на эмоциях.
Не как угроза.
Как обещание.
У Соколова сразу напряглась челюсть:
— Даже не думай.
— Нет, думать я закончил ещё три года назад.
— Ваня.
— Если он ещё хоть раз подойдёт к ней—
Он резко замолчал.
Но Соколов и так понял продолжение.
На кухне повисла тяжёлая тишина.
Потом Соколов устало сказал:
— Она и так еле держится.
Не втягивай себя в это снова.
В трубке послышался короткий горький смешок.
— Поздно.
Я из этого никогда и не выбирался.
У Соколова болезненно дёрнулось лицо.
Потому что это тоже была правда.
Три года прошли.
А Ваня всё ещё жил так, будто часть его осталась рядом с Сашей в тот вечер, когда она уехала.
Через пару секунд он вдруг тихо спросил:
— Она сейчас спит?
Соколов посмотрел в сторону коридора.
— Да.
Ваня долго молчал.
А потом почти шёпотом:
— Слава богу.
________________________
Ночь была сырой и холодной.
Старый склад на окраине города давно не использовался по назначению.
Теперь здесь хранилось совсем другое.
Страх.
Грязь.
И люди, которые слишком много знали.
В подвале пахло сыростью, кровью и сигаретным дымом.
Лампа под потолком мигала через раз.
Соколов бы убил Ваню, если бы узнал, что тот приехал сюда один.
Но Ваня уже несколько суток почти не спал.
После звонка о Саше внутри него окончательно сорвало последние тормоза.
Он нашёл его быстро.
Слишком быстро.
Будто все эти три года подсознательно только и ждал момента снова выйти на след.
Теперь мужчина сидел привязанный к металлическому стулу посреди подвала.
Разбитая губа.
Кровь на щеке.
Тяжёлое дыхание.
А напротив стоял Ваня.
В чёрной толстовке.
С сигаретой в пальцах.
С абсолютно мёртвым взглядом.
Таким Саша его никогда не видела.
И слава богу.
Потому что сейчас в нём почти ничего не осталось от того мальчишки, который когда-то смеялся вместе с ней на выпускном.
— Я тебя убью, — спокойно сказал Ваня.
Не угрожая.
Констатируя факт.
Мужчина усмехнулся разбитыми губами:
— Такой же психопат, как твой папаша-Соколов.
В следующую секунду Ваня ударил его так резко, что вместе со стулом тот рухнул набок.
Грохот разнёсся по подвалу.
Ваня тут же поднял его обратно за ворот куртки.
— Не смей говорить о нём.
Голос был тихим.
Но именно от этой тихости становилось страшнее всего.
Похититель тяжело сплюнул кровь:
— А что?
Он же тебя тоже с улицы подобрал. Удобно вырастил цепного пса.
Ваня молча врезал ещё раз.
Кулаки уже были сбиты в кровь.
Но он почти не чувствовал боли.
Перед глазами стояла только Саша:
дрожащая в подъезде,
испуганная,
сломанная снова спустя три года.
— Ты следил за ней? — хрипло спросил Ваня.
Молчание.
Ваня медленно достал нож и присел напротив него на корточки.
— Я повторю вопрос один раз.
Мужчина впервые заметно напрягся.
Потому что понял:
этот парень сейчас действительно способен на всё.
— Да, — процедил он наконец. — Хотел просто посмотреть.
Ваня резко схватил его за горло:
— После трёх месяцев в подвале ты решил просто посмотреть?!
В голосе впервые прорвалась ярость.
Настоящая.
Живая.
Мужчина закашлялся.
А потом вдруг засмеялся.
И этот смех мгновенно насторожил Ваню.
— А она тебе так и не сказала, да?
Ваня нахмурился:
— О чём.
Похититель медленно поднял взгляд.
И усмехнулся разбитыми губами:
— Какая же ирония...
столько лет просрать из-за дешёвого монтажа.
У Вани внутри всё резко похолодело.
— Что ты несёшь.
Мужчина смотрел прямо ему в глаза:
— Видео было фейком.
Тишина.
Глухая.
Оглушающая.
Ваня даже не сразу понял смысл слов.
Будто мозг отказался их воспринимать.
— Что?..
Похититель тяжело выдохнул:
— Лера всё организовала.
Девчонка, похожая на Сашу.
Монтаж.
Подделанный голос.
У Вани медленно дрогнули пальцы.
Нет.
Нет-нет-нет.
Это невозможно.
Он столько лет жил с мыслью, что Саша его предала.
Столько лет ненавидел себя за то, что всё ещё любил её после этого.
А теперь...
— Врёшь, — хрипло сказал он.
Но голос уже ломался.
Мужчина усмехнулся:
— Нахуя мне врать сейчас?
Я хотел, чтобы вы сдохли друг для друга.
И получилось охуенно.
Ваня резко отшатнулся назад.
Будто его ударили.
В ушах начинал шуметь пульс.
Перед глазами вспыхивали воспоминания:
Саша на той вечеринке.
Её слёзы.
Её попытки объяснить.
То, как она бежала за ним.
А он не поверил.
Господи.
Он не поверил ей.
Похититель смотрел на него почти с удовольствием:
— Ты сам всё разрушил, пацан.
Ваня медленно опустил голову.
И впервые за очень долгое время почувствовал настоящий ужас.
Не злость.
Не ярость.
Ужас.
Потому что внезапно понял:
все эти три года Саша была невиновна.
А он собственными руками уничтожил их жизнь.
В подвале стало слишком тихо.
Только лампа под потолком едва слышно трещала.
И тяжёлое дыхание.
Ваня стоял посреди комнаты, не двигаясь.
Слова всё ещё звенели в голове.
«Видео было фейком.»
Будто мир только что взяли и вывернули наизнанку.
Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний:
Саша плачет на той вечеринке.
Хватает его за руку.
Повторяет:
«Я не изменяла тебе.»
А он смотрит на неё как на чужую.
Не верит.
Уходит.
Оставляет одну.
Три года.
Три года она жила с мыслью, что человек, которого она любила больше жизни, выбрал поверить грязному видео вместо неё.
У Вани начало темнеть перед глазами.
Похититель что-то ещё говорил.
Усмехался.
Провоцировал.
Но Ваня уже не слышал слов.
Только собственный пульс.
Громкий.
Оглушающий.
А потом мужчина снова засмеялся:
— Ну что, Кислов?
Каково понимать, что ты сам всё уничтожил?
И в этот момент Ваня сорвался.
Резко.
Страшно.
Он схватил мужчину за ворот и с такой силой впечатал в стену, что та глухо дрогнула.
Первый удар пришёлся в челюсть.
Потом второй.
Третий.
Без остановки.
Без контроля.
Будто вместе с каждым ударом наружу вырывались все эти годы:
боль,
ломка,
ночные истерики,
её слёзы,
собственная ненависть к себе.
Кровь брызнула на пол.
Мужчина захрипел, пытаясь закрыться руками, но Ваня уже не видел перед собой человека.
Он видел Сашу в ту ночь.
Как она бежала за ним.
Как кричала сквозь слёзы:
«Пожалуйста, поверь мне.»
А он не поверил.
— СУКА!
Удар.
— ТЫ—
Ещё удар.
Кулаки уже были полностью в крови.
Костяшки разодраны.
Но Ваня будто вообще перестал чувствовать тело.
Похититель сполз на пол, кашляя кровью.
Но Ваня всё равно снова поднял его за шиворот.
— Из-за тебя... — голос ломался от ярости и боли одновременно. — Из-за тебя она три года жила одна...
Мужчина хрипло засмеялся:
— Нет.
Это из-за тебя.
И эта фраза ударила сильнее любого ножа.
Ваня замер.
Всего на секунду.
Но этой секунды хватило, чтобы всё внутри окончательно рухнуло.
Потому что он понял:
тот ублюдок прав.
Это действительно сделал он.
Своими руками.
Своим недоверием.
Своим страхом снова быть преданным.
Ваня медленно отпустил мужчину.
Тот тяжело рухнул на бетонный пол.
А сам Ваня вдруг отшатнулся назад, будто задыхаясь.
Руки дрожали.
В крови.
Чужой.
Своей.
Без разницы.
Он смотрел на них несколько секунд.
И впервые за долгое время в глазах появилась не ярость.
А ужас.
Настоящий.
Потому что внезапно стало ясно:
все эти годы он ненавидел не того человека.
И теперь уже ничего нельзя было вернуть.
Ваня медленно сполз по стене на пол напротив мужчины и закрыл лицо окровавленными руками.
А потом впервые за три года сломался по-настоящему.
Тихо.
Без истерики.
Просто начал задыхаться от рыданий прямо в этом холодном подвале.
Как человек, который только сейчас окончательно понял,
что потерял любовь всей своей жизни не из-за измены —
а из-за собственной боли и слепой веры в чужую ложь.
Мужчина всё ещё сидел на полу, тяжело дыша и сплёвывая кровь.
А Ваня напротив выглядел так, будто из него только что вытащили всё живое.
Опустошённый.
Сломанный.
Он сидел, уткнувшись окровавленными руками в лицо, и пытался просто нормально вдохнуть.
В голове снова и снова звучало:
«Она не изменяла тебе.»
Каждый раз как удар.
Каждый раз — больнее.
А потом из темноты снова послышался смех.
Хриплый.
Кровавый.
Безумный.
Ваня медленно поднял голову.
Мужчина смеялся, вытирая кровь с подбородка.
— Господи... — прохрипел он сквозь смех. — Какие же вы оба жалкие.
Ваня молча смотрел на него.
— Она всё это время любила тебя.
А ты сам её уничтожил.
Смех становился громче.
— И знаешь что самое смешное?
Она бы всё равно тебя простила.
У Вани дёрнулась челюсть.
Но мужчина продолжал:
— Потому что такие, как она, всегда возвращаются к тем, кто делает им больно—
Выстрел прозвучал оглушительно громко.
В подвале сразу снова стало тихо.
Абсолютно.
Только лампа под потолком продолжала едва слышно трещать.
Мужчина замер с приоткрытым ртом.
Потом медленно завалился набок.
Без звука.
Без пафоса.
Будто вся его жизнь закончилась так же грязно и бессмысленно, как и существовала.
Ваня сидел неподвижно ещё несколько секунд.
Пистолет всё ещё был в его руке.
Палец дрожал на курке.
Он даже не понял, в какой момент достал оружие.
Всё произошло слишком быстро.
Слишком легко.
Только теперь в ушах начинал звенеть выстрел.
Ваня медленно перевёл взгляд на тело.
И внутри не было ничего.
Ни облегчения.
Ни удовлетворения.
Ни страха.
Только бесконечная усталость.
Потому что человек, разрушивший их жизнь, наконец исчез.
Но это ничего не исправило.
Саша всё равно три года плакала по ночам.
Ваня всё равно уничтожил себя.
Их любовь всё равно была сломана.
Он медленно опустил пистолет и запрокинул голову к стене.
Глаза жгло от слёз.
Перед внутренним взглядом снова возникла Саша.
Семнадцатилетняя.
Смеющаяся.
Живая.
Та, которой он когда-то обещал:
«Я всегда буду рядом.»
А потом сам стал человеком, от которого она уехала в другой город, чтобы выжить.
Ваня судорожно вдохнул и тихо, почти беззвучно прошептал в пустой подвал:
— Прости меня, ведьма...
К утру Ваня был уже в таком состоянии, в котором не был несколько лет.
Квартира тонула в полумраке.
На полу валялась пустая бутылка.
Пепельница была забита окурками.
Окно открыто настежь, хотя на улице давно стало холодно.
Ваня сидел прямо на кухонном полу, прислонившись спиной к шкафам.
В одной руке стакан.
Во второй — телефон.
И абсолютно пустой взгляд.
После подвала он приехал домой как в тумане.
Сначала просто сел на кровать.
Потом нашёл старую бутылку виски, которую хранил «на случай пиздеца».
И вот теперь этот случай наконец наступил.
Потому что всё, на чём держалась его боль последние три года, оказалось ложью.
Саша не предавала его.
Никогда.
А он...
Ваня резко зажмурился и с силой ударился затылком о шкаф.
Перед глазами снова вставала та ночь.
Саша плачет.
Держит его за руку.
Повторяет:
«Пожалуйста, поверь мне.»
А он вырывается и уходит.
Господи.
Он сам её уничтожил.
Сам.
У Вани начало сбиваться дыхание.
Он резко опрокинул в себя остатки алкоголя.
Но легче не становилось.
Наоборот.
Теперь алкоголь только срывал все стены, за которыми он прятался эти годы.
И внутри оставалась одна голая правда:
он всё ещё любил её так же сильно.
Только теперь к любви добавилось что-то ещё страшнее —
вина.
Телефон дрожал в пальцах.
Ваня долго смотрел на контакт Соколова.
Потом всё-таки нажал вызов.
Ответили почти сразу.
— Да.
Ваня молчал несколько секунд.
А потом тихо сказал:
— Я сорвался.
На том конце повисла тишина.
Соколов сразу всё понял.
И про алкоголь.
И про состояние.
И про то, что произошло что-то намного хуже обычного срыва.
— Где ты?
— Дома.
Голос у Вани был хриплый.
Сломанный.
— Не отключайся.
Я еду.
Ваня коротко усмехнулся:
— Ты заебался меня спасать, да?
Соколов ответил сразу:
— Не начинай.
И сбросил звонок.
⸻
Минут через двадцать в дверь начали стучать.
Ваня даже не пошёл открывать.
Соколов сам открыл своим ключом.
Квартира встретила его запахом алкоголя и сигарет.
И тишиной.
Соколов прошёл на кухню —
и у него внутри всё неприятно сжалось.
Потому что Ваня выглядел почти так же, как после рехаба три года назад.
Только хуже.
Сидел на полу.
В чёрной футболке.
С пустыми глазами.
И будто вообще не замечал ничего вокруг.
Соколов молча поднял бутылку с пола и убрал на стол.
— Сколько выпил?
— Недостаточно.
— Вань.
Тот медленно провёл ладонью по лицу.
И только сейчас Соколов заметил кровь на костяшках.
Много крови.
Он сразу напрягся:
— Что случилось?
Ваня долго молчал.
А потом вдруг тихо засмеялся.
Так страшно и разбито, что у Соколова внутри всё похолодело.
— Она не изменяла мне.
Соколов замер.
Ваня поднял на него абсолютно убитый взгляд:
— Всё видео было фейком.
Тишина ударила по кухне.
Соколов медленно сел напротив него.
И впервые за долгое время просто не нашёл слов.
Потому что видел:
этот парень сейчас буквально разваливается на куски у него на глазах.
Ваня судорожно вдохнул:
— Она говорила правду...
всё это время говорила правду...
Голос начал ломаться.
— А я...
я даже не попытался её услышать.
Соколов тяжело закрыл глаза.
Потому что теперь всё наконец вставало на свои места.
И Сашины слёзы.
И Ванин срыв.
И эти три года ада.
Ваня вдруг резко согнулся пополам, закрывая лицо руками:
— Господи...
что я наделал...
Соколов молча пересел к нему ближе.
И впервые за очень долгое время просто крепко обнял его за плечи.
Как сына.
Ваня сначала замер.
А потом окончательно сломался.
Уткнулся лбом Соколову в плечо и начал задыхаться от рыданий —
глухо,
по-мужски,
будто ему физически больно дышать.
— Я её потерял...
я сам её потерял...
Соколов только крепче сжал его плечо.
Потому что иногда даже самые сильные люди становятся просто мальчишками, которым слишком больно жить дальше.
Кухня снова погрузилась в тишину.
Только тиканье старых часов.
Только шум машин где-то далеко за окном.
Ваня сидел на полу, прислонившись спиной к шкафам, а Соколов — рядом, молча куря уже неизвестно какую сигарету подряд.
После истерики Ваня будто опустел окончательно.
Смотрел в одну точку.
Пил воду из-под крана прямо из стакана.
И выглядел человеком, который больше не понимает, что делать со своей жизнью.
Соколов внимательно посмотрел на его разбитые костяшки.
Слишком много крови.
Слишком свежей.
Внутри уже начинало неприятно холодеть от догадки.
— Где ты был? — тихо спросил он.
Ваня не ответил сразу.
Только медленно провёл пальцами по лицу.
Потом глухо сказал:
— Нашёл его.
У Соколова напряглась челюсть.
— Кого.
Хотя он уже знал ответ.
Ваня поднял на него пустой взгляд:
— Этого ублюдка.
Тишина стала тяжёлой.
Опасной.
Соколов медленно затушил сигарету:
— И что ты сделал?
Ваня усмехнулся.
Страшно.
Безжизненно.
— Сначала хотел просто узнать правду.
Он говорил спокойно.
Слишком спокойно.
— А потом он начал смеяться.
Соколов почувствовал, как внутри всё окончательно проваливается вниз.
Потому что уже понял.
Ваня долго смотрел в пол.
А потом очень тихо сказал:
— Я убил его.
Эти слова прозвучали почти без эмоций.
Как факт, который уже невозможно изменить.
На кухне стало абсолютно тихо.
Соколов несколько секунд просто смотрел на него.
Будто пытался понять, правильно ли услышал.
— Ваня...
Тот резко закрыл глаза:
— Я знаю.
Голос сорвался.
— Я знаю, что всё проебал окончательно.
Соколов медленно встал из-за стола и отошёл к окну.
Провёл ладонью по лицу.
Потому что сейчас внутри одновременно поднималось слишком многое.
Ярость.
Усталость.
И болезненное понимание того, почему это вообще произошло.
Он слишком хорошо знал Ваню.
Знал, как сильно тот любил Сашу.
Знал, что тот годами жил только на ненависти к человеку, разрушившему её жизнь.
А теперь выяснилось, что этот человек ещё и уничтожил их любовь.
Соколов тихо спросил:
— Где тело?
Ваня устало запрокинул голову к шкафу:
— На старом складе.
И вдруг почти шёпотом добавил:
— Он сказал...
что она всё равно бы меня простила.
У Соколова болезненно дрогнуло лицо.
Потому что они оба понимали:
это правда.
Саша действительно простила бы.
Даже после всего.
Ваня вдруг резко согнулся вперёд, вцепившись пальцами в волосы:
— Господи...
что я теперь ей скажу?..
Это прозвучало так потерянно, что у Соколова внутри всё сжалось.
Не как у босса.
Не как у человека из криминального мира.
Как у отца, который смотрит на сломанного сына.
Он медленно подошёл обратно и тяжело опустился рядом.
— Сейчас — ничего.
Ваня нервно усмехнулся:
— Отличный план.
— Я серьёзно.
Соколов посмотрел на него очень жёстко:
— Ты в таком состоянии к ней не подойдёшь.
Ваня молчал.
Потому что понимал:
Соколов прав.
Сейчас он был похож на человека, который вот-вот окончательно себя уничтожит.
Соколов тяжело выдохнул:
— Я разберусь с остальным.
— Зачем?..
— Потому что ты мне как сын, идиот.
После этих слов Ваня резко зажмурился.
И снова опустил голову, будто ему стало ещё больнее.
Потому что после всего, что он натворил,
его всё равно продолжали любить.
Ваня уснул только под утро.
Не нормально —
скорее просто отключился от усталости, алкоголя и эмоционального ада, который пережил за эту ночь.
Соколов почти силой заставил его лечь.
Отобрал сигареты.
Стащил с него обувь.
Накрыл пледом, как когда-то давно, после рехаба.
Ваня уже почти спал, но всё равно тихо пробормотал в подушку:
— Она ведь правда меня ненавидит теперь...
Соколов посмотрел на него долгим взглядом.
На этого сломанного, взрослого мальчишку, которого жизнь ломала столько раз, что удивительно было, как он вообще ещё держится.
Потом тихо ответил:
— Если бы ненавидела — ты бы не мучился так сильно.
Ваня ничего не ответил.
Уснул.
Тяжело.
Беспокойно.
Даже во сне хмурясь, будто продолжал от чего-то бежать.
Соколов постоял рядом ещё пару секунд.
Потом молча вышел на кухню.
На столе всё ещё стояли бутылки.
Он посмотрел на них пустым взглядом.
Взял первую.
Открыл кран.
Алкоголь с шумом полился в раковину.
Потом вторая бутылка.
Третья.
Всё до капли.
Соколов знал:
если оставить хоть что-то, Ваня утром снова начнёт пить.
А сейчас ему нельзя было развалиться окончательно.
Не теперь.
Не когда появился шанс всё исправить.
Закончив, Соколов тяжело опёрся ладонями о край раковины и прикрыл глаза.
Но отдыхать времени не было.
Потому что где-то на окраине города лежал труп человека, который разрушил жизнь его дочери.
И труп этот принадлежал парню, которого он считал сыном.
⸻
Через сорок минут чёрный внедорожник Соколова уже остановился возле старого склада.
Небо начинало медленно светлеть.
Рассвет был холодным.
Серым.
Соколов вышел из машины и молча закурил, глядя на полуразрушенное здание.
Он слишком давно жил в таком мире.
Слишком хорошо понимал, что некоторые вещи приходится делать самому.
Внутри склада пахло кровью и гарью.
Тело всё ещё лежало в подвале.
Соколов спустился вниз медленно, спокойно.
Посмотрел на мёртвого мужчину долгим взглядом.
И не почувствовал ничего.
Ни жалости.
Ни сомнений.
Только усталость.
— Надо было сдохнуть ещё три года назад, — тихо сказал он.
Потом достал канистру.
Бензин быстро растёкся по полу.
По стенам.
По старым деревянным перекрытиям.
Соколов двигался размеренно, будто выполнял обычную работу.
Хотя внутри всё равно неприятно давило.
Потому что он понимал:
после этой ночи назад уже ничего не будет.
Ни для Вани.
Ни для Саши.
Ни для него самого.
Закончив, он ещё раз оглядел подвал.
Потом достал зажигалку.
Щелчок.
Маленький огонь вспыхнул в темноте.
Секунда.
И пламя резко побежало по бензину.
Склад загорелся почти мгновенно.
Огонь начал жадно пожирать старые стены, балки, пол.
Соколов медленно поднялся наверх и вышел наружу.
Не оборачиваясь.
Только уже возле машины всё-таки остановился.
За его спиной пламя разрасталось всё сильнее, освещая серый рассвет оранжевыми вспышками.
Соколов молча смотрел на пожар.
И думал только об одном:
лишь бы после всего этого у этих детей всё-таки появился шанс на нормальную жизнь.