1 часть
Я возвращаюсь после школы.
Обычный день. Обычная усталость. Обычное желание завалиться на кровать и тупить в телефон часов до вечера.
Рюкзак тянет плечи вниз, как будто я несу в нём не тетрадки, а кирпичи. После шести уроков, контрольной по алгебре (которую я, скорее всего, написала на два с минусом) и разговора с классухой по поводу моего «неудовлетворительного поведения на физре» — единственное, чего я хочу, это тишина и холодный компот из холодильника.
Я учусь довольно хорошо. Без троек, без фанатизма — ровно столько, сколько нужно, чтобы родители не придирались. Но алгебра — это не моё. И физра — не моё. И классная руководительница, которая вызвала меня после уроков, чтобы сказать, что «бегать по коридорам недопустимо», — тоже не моё.
— Ты же умная девочка, Власова, — нудным голосом говорила она. — Почему ты не можешь вести себя как все?
Потому что я не хочу вести себя как все, думала я, глядя в пол. Но вслух сказала: «Извините, больше не повторится».
Соврала. Конечно, повторится.
Теперь я захожу в подъезд.
Пахнет, как обычно, чем-то средним между хлоркой и чужой жареной картошкой. Лифт моргает тусклой лампочкой, и я уже тяну руку к кнопке вызова, как вдруг замечаю.
Белая бумажка.
Приклеенная скотчем прямо на дверь лифта.
Крупные буквы, написанные синей шариковой ручкой, чьим-то неровным почерком:
«ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ»
Я смотрю на эту надпись секунд десять. Надеюсь, что это шутка. Что сейчас дверь откроется, и тусклый свет кабины пригласит меня внутрь. Но дверь молчит. Лампочка на кнопке вызова даже не загорается.
— Ахереть, — говорю я вслух. Голос в пустом подъезде звучит глухо и одиноко. — Мне на двадцатый этаж тащиться пешком?
Двадцатый.
Я ещё раз перечитываю надпись, будто она может измениться. Не меняется.
Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох.
Мысленно прощаюсь с коленями и лёгкими.
Ну, погнали.
Первые три этажа я иду бодро. Даже думаю: «А чего это все ноют? Нормально всё». На пятом этаже мой оптимизм заканчивается. Рюкзак превращается в мешок с цементом. На десятом я начинаю ненавидеть строителей, которые проектировали этот дом, и себя за то, что не родилась в частном секторе.
Между тринадцатым и четырнадцатым я останавливаюсь. Прислоняюсь лбом к прохладной стене. Слышу, как где-то на верхних этажах лает собака, а на нижних — о чём-то спорят соседи. Обычная жизнь идёт своим чередом, пока я тут совершаю восхождение на Эверест с рюкзаком за плечами.
На пятнадцатом я снимаю рюкзак и несу его в руке. Так легче, но ненамного.
На семнадцатом я клянусь, что больше никогда не буду жаловаться на лифт. Никогда. Господи, забери эту надпись, сделай так, чтобы лифт заработал, и я обещаю быть хорошим человеком.
Лифт не работает. Бог, видимо, занят более важными делами.
На девятнадцатом я почти ползу. Колени дрожат. В ушах шумит — то ли от усталости, то ли от злости. В голове одна мысль: «Ещё один этаж. Ещё один. Потом можно будет упасть и не вставать».
Наконец — двадцатый.
Я вываливаюсь на лестничную площадку как спортсмен, который только что проиграл марафон, но хотя бы добежал. Дверь в квартиру приоткрыта. Изнутри доносятся голоса — громкие, взволнованные, перебивающие друг друга.
Я слышу маму. И папу. И ещё кого-то, кажется, бабушку по громкой связи.
— Я тебе говорю, это единственный вариант! — папин голос.
— Но как мы? У нас же школа, работа... — мамин.
— А что нам остаётся? Квартиру всё равно продавать.
Я толкаю дверь, переступаю порог, скидываю рюкзак прямо в коридоре. Кеды даже не пытаюсь расшнуровать — просто выдираю ноги и отшвыриваю обувь в сторону.
— Я дома, — говорю я, но меня никто не слышит.
На кухне за столом сидят родители. Папа — красный, с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, теребит в руках какую-то бумажку. Мама — бледная, обхватила кружку с остывшим чаем, но не пьёт. Телефон на столе, из него доносится голос бабушки: «...и не говорите мне про неудобства, не вам жаловаться...»
Я стою в дверях кухни, тяжело дыша после подъёма, и жду.
Мама замечает меня первой.
— Ника, — говорит она. Голос какой-то чужой, слишком ровный, будто она повторяет заученный текст. — Собирайся. Мы переезжаем.
Всё внутри меня замирает.
— В смысле? — переспрашиваю я. Голос звучит глупо и тонко, как у маленькой девочки. — Переезжаем? Куда?
Папа откладывает бумажку и смотрит на меня. Я вижу, что он устал. Сильно устал. Не так, как я после школы, а как человек, который тащит на себе что-то тяжёлое уже очень давно.
— В Реутов, — говорит он. — Квартиру продаём. Там дешевле. И бабушка рядом.
В Реутов.
Я даже не знаю, где это, если честно. Где-то за МКАДом? Какая-то дыра, о которой никто не говорит, если только не надо пошутить про «реутовское болото»?
— Я не хочу, — говорю я.
Звучит глупо. По-детски. Но я правда не хочу.
Мама вздыхает.
— Ника, мы не спрашиваем. Мы говорим.
— Это несправедливо, — мой голос начинает звенеть. Я ненавижу себя за это, но слова вылетают помимо воли. — У меня тут школа, друзья, у меня... у меня вообще жизнь!
— У нас тут жизнь, — тихо говорит папа. — И она покатилась куда-то не туда. Нам нужно начать заново. Всем троим.
Я смотрю на него. Он не злой. Усталый. Я не знаю, что ответить. Во рту пересохло после подъёма, в ногах дрожь, и единственное, чего я хочу на самом деле — чтобы кто-нибудь сказал мне, что всё это не взаправду.
Но мама уже встаёт.
— Иди собирай вещи. То, что самое нужное. Остальное приедет с грузчиками через пару дней.
Я стою на пороге собственной кухни, в собственной квартире, где прожила пятнадцать лет, и чувствую себя гостьей.
— Я ненавижу Реутов, — говорю я в пол. — Я даже не знаю, где это.
— Узнаешь, — отвечает папа. — У тебя будет время.
Я захожу в свою комнату и закрываю дверь.
Не потому, что мне нужно побыть одной. Просто если я не закрою дверь, я увижу коридор, а из коридора — кухню, а на кухне — родителей, и тогда всё это станет реальнее, чем мне хочется.
Комната пахнет моим парфюмом — тем самым, с ванилью и апельсином. Здесь всё по-старому. Плед на кресле, в котором я просидела все выходные, когда болела. Наклейки на зеркале шкафа — сердечки, котики, дурацкая надпись «спаси и сохрани». Стопка книг на подоконнике. Я их даже не читала, но они стояли там так красиво, что было жалко убирать.
И теперь всё это — «было».
Я открываю шкаф и начинаю снимать вещи. Сначала джинсы. Потом серый свитер. Потом худи с капюшоном, которое пахнет уже непонятно чем.
Складываю всё на кровать. Горка растёт.
В какой-то момент я замечаю, что просто сижу на полу посреди разбросанных вещей и смотрю в одну точку. На стену. Там висит постер группы, которую я слушала в прошлом году и уже почти не слушаю. Но снять не догадалась.
Всё как-то... не вовремя. Неправильно.
Я не хочу никуда переезжать. У меня здесь школа. Не то чтобы я её обожала, но я знаю, где тут столовая, где кабинет биологии, где можно спрятаться от физры. У меня здесь подружки — ну, не прям лучшие навек, но есть с кем пообедать и посмеяться.
А теперь всё заново.
В прихожей слышны голоса родителей. Я прислушиваюсь не специально, просто в квартире сейчас негде спрятаться от их разговора.
— Николай звонил, — говорит папа. — Сказал, если что, они помогут с переездом. У них там мальчишки все, помогут коробки донести.
— Четверо же? — уточняет мама. — Юра уже взрослый совсем, вон на телевидении работает. Игорь в колледже, говорят. А младшие наши ровесники почти.
— Ну да. Олег Нике ровесник. И Ярик ещё, маленький, восемь лет. Династия прямо, все ниндзя-спортом занимаются. Юра вообще судьёй на шоу работает.
— Ой, я и не подумала, — мамин голос становится чуть спокойнее. — Юля говорила, их Олег в хорошей школе учится. И мальчик воспитанный, говорят. И в соревнованиях участвует, в этом... «Суперниндзя. Дети».
— Ну вот, видишь. Может, Нике повезёт.
— Повезёт? Она сейчас злая как собака.
— Она привыкнет.
Олег. Игорь. Юра. Ярик. Николай и Юля Прокудины.
Я слышу эти имена от родителей сколько себя помню. «Вот у Юли работа такая-то». «Николай машину поменял». «А у Прокудиных ремонт». «Юра на телевидение попал». Вечно эти Прокудины всплывают в разговорах, как будто они какие-то родственники.
Я никогда их не видела. Для меня Прокудины — это имена. Пустые. Картонные. Как персонажи из маминых рассказов, которых не существует на самом деле.
Четверо сыновей. Династия ниндзя. Звучит как название дурацкого сериала.
Я фыркаю и пинаю носком валяющуюся на полу кофту.
Плевать мне на ваших Прокудиных. На Олега. На Игоря. На Юру с его телевидением. На маленького Ярика. Плевать на весь Реутов.
Я не собираюсь ни с кем там дружить.
Я поднимаюсь с пола, подхожу к кровати и начинаю методично складывать вещи в большую спортивную сумку. Без разбора. Кофту в джинсы, джинсы в свитер, сверху шапку. Всё равно потом разбирать.
Из коридора снова голос мамы:
— Ника, ты там жива?
— Нет, — бурчу я себе под нос. — Я умерла. Задавило шкафом.
— Что?
— Всё нормально, — кричу громче. — Собираюсь.
Достаю из ящика стола зарядку, наушники, пачку старых чеков — выкидываю. На дне нахожу фотографию. Мы с одноклассниками на последнем звонке. Я там смеюсь, с бантом в волосах, и на щеке пятно от кетчупа.
Кладу фото в сумку. Это возьму.
А Прокудиных — нет.
Потому что их для меня не существует.
Позже, когда сумка уже почти забита до отказа, я слышу, как папа говорит по телефону в коридоре:
— Юль, привет. Да, завтра выезжаем. Ты серьёзно? Не надо, мы сами... ну, если не сложно. Да, адрес тот же? Мы квартиру купили, кстати, недалеко от вас. Жена сказала, по вашей же рекомендации. Да ладно, совпадение? Ну, будем соседями, считай. Нет, Ника не знает, я ей не говорил. Пусть сюрпризом будет.
Я замираю.
Соседями?
Я выглядываю в коридор. Папа стоит ко мне спиной, в одной руке телефон, другой рассеянно трогает косяк двери.
— Олег? Да передай привет. И Игорю с Юрой. И Ярику маленькому. Балбесы ваши, — он смеётся. — Да я помню, как ты рассказывала. Ну да, может, подружатся. Ага. Ладно, до завтра.
Он кладёт трубку и поворачивается. Видит меня. Моргает.
— Ты чего там?
— Мы будем соседями с твоими Прокудиными? — голос звучит глухо, потому что в горле пересохло.
Папа улыбается. Улыбается, как будто это прекрасная новость.
— Ну да. Квартира через стенку, практически. Удобно же. У них четверо пацанов, если что — помогут. Да и тебе не скучно будет.
— Ты не сказал мне.
— А ты не спрашивала. Да и какая разница? Прокудиных ты всё равно не знаешь. Познакомишься.
Я закрываю дверь своей комнаты.
Через стенку.
С семьёй, где четыре сына. Где все занимаются каким-то ниндзя-спортом. Где старший — судья на шоу. Где младшему восемь лет и он уже «идёт по стопам».
И где есть Олег. Мой ровесник. Пятнадцать лет. Тоже ниндзя.
Мама рассказывала: «Олежка такой молодец, столько наград!»
Мне плевать на его награды.
Мы не подружимся. Ни за что.
Четыре балбеса, как их называет папа. Четыре спортивных балбеса, которые живут через стенку и, наверное, с утра до ночи прыгают по стенам.
Я открываю сумку и запихиваю туда ещё одну кофту. Для надёжности.
А потом сажусь на кровать и смотрю в окно.
Там, за стеклом, обычный московский двор. Дети на качелях. Бабки на лавочке.
Я прожила здесь пятнадцать лет. И теперь всё это остаётся где-то там, за спиной, пока мы едем в какой-то Реутов, жить через стенку с людьми, которых я никогда не видела.
— Прокудины, — шепчу я пробуя имя на вкус. — Четыре брата. Ниндзя.
Звучит как начало плохого анекдота.
Или как название дурацкого реалити-шоу, которое я никогда не буду смотреть.
Я ложусь на кровать прямо поверх груды одежды и закрываю глаза.
Если я не буду этого видеть, может, переезд отменится?
Не отменится.
Я это знаю.
---
Утром меня будят не будильником, а маминым голосом:
— Ника, вставай. Грузчики через час будут.
Я открываю один глаз. В комнате уже светло — я забыла задёрнуть шторы. Сумка стоит у двери, набитая до отказа. На вешалке висит школьная форма, которую я больше не надену в этой школе.
В другой школе. В Реутове.
Я сажусь на кровати и смотрю на свои ноги. Босые. С облупившимся лаком на ногтях. Надо было смыть, но теперь уже всё равно.
— Вставай, — мама заглядывает в комнату. Она уже одета, волосы собраны в пучок. Под глазами круги — она не спала. — Позавтракаешь в машине. Бутерброды вон на столе.
— Я не хочу есть.
— Возьмёшь с собой. И не спорь.
Я не спорю. Просто потому что нет сил.
Через час наша квартира выглядит так, будто здесь ограбление. Коробки везде — на полу, на стульях, в коридоре образуют целый лабиринт. Грузчики, двое мужиков в синих комбинезонах, молча таскают мебель к лифту. Лифт, кстати, починили. На дверях больше нет той белой бумажки.
Везучие мы, ничего не скажешь.
— Так, — папа ходит с планшетом и вычёркивает пункты. — Кухня готова. Спальня готова. Ника, твои вещи?
— У двери.
— Почему сумка не закрывается?
— Потому что я взяла всё, что мне нужно.
Папа смотрит на распухшую сумку, вздыхает и ничего не говорит.
Мама суетится, пересчитывает коробки, звонит бабушке, говорит что-то про «всё под контролем». Врёт, конечно. Ничего не под контролем.
Я сижу на подоконнике в коридоре и наблюдаю.
Вот выносят диван, на котором я смотрела все серии «Очень странных дел». Вот папа пытается засунуть в лифт торшер — не влезает, приходится нести пешком по лестнице. Вот мама находит под батареей мою старую заколку, которую потеряла года три назад, и почему-то чуть не плачет.
Всё как в замедленной съёмке.
— Ника, помоги с коробками в машине, — командует папа.
Я спрыгиваю с подоконника и иду к грузовику.
На улице тепло. Двор как всегда — бабки на лавочке, собака на поводке, дети орут на площадке. Всё как всегда. И ничего не как всегда.
Я беру коробку с надписью «КНИГИ (хрупкое)» — почерк мамин, аккуратный — и несу к грузовику. Коробка тяжёлая. Чёртовы книги.
— Осторожнее, — кричит мама из окна. — Там книги!
— Я поняла, — огрызаюсь я, хотя она обращалась не ко мне.
Погрузка занимает часа два. К концу я чувствую себя выжатой как лимон. Спина болит, руки в пыли, в волосах, наверное, паутина.
— Всё, — выдыхает папа, когда последняя коробка оказывается в кузове. — Едем.
Машина наша — старенький «Форд» — стоит у подъезда. Мама за рулём. Папа поедет с грузчиками, потому что надо показывать дорогу.
Я забираюсь на заднее сиденье. Сумка едет со мной — она не влезла в багажник, так что я обнимаю её как подушку.
Мама заводит двигатель.
— Ну что, — говорит она, — прощай, Москва.
Я молчу.
Мы выезжаем со двора. Я смотрю в окно на свой подъезд, на жёлтые стены, на дверь, к которой привыкла за пятнадцать лет.
Вот выходит соседка тётя Люба с мусором. Вот бежит мальчишка из соседнего подъезда с рюкзаком. Вот чья-то кошка сидит на лавочке и лениво жмурится на солнце.
Я больше никогда сюда не вернусь.
Не как домой.
— Всё будет хорошо, — говорит мама, хотя сама в это не верит. Я слышу это по голосу.
— Угу, — отвечаю я.
И мы уезжаем.
Дорога до Реутова занимает минут сорок. Я всю дорогу смотрю в окно и не говорю ни слова. Мама тоже молчит — то ли не хочет меня бесить, то ли самой говорить тяжело.
Москва заканчивается не сразу. Сначала высотки становятся ниже, потом их становится меньше, потом вместо «Азбуки вкуса» появляются «Пятёрочки», а вместо дорогих иномарок — старые «Логаны» и «Гранты».
— Почти приехали, — говорит мама.
Я всё ещё молчу.
— Дом хороший, — продолжает она. — Ремонт свежий. Комната у тебя будет больше, чем в Москве.
— Ура, — без выражения говорю я.
— Ника, прекрати. Я понимаю, что ты злишься. Но мы тоже не в восторге. Так сложились обстоятельства.
— А меня никто не спросил.
— А надо было? — мамин голос становится жёстче. — Ты думаешь, мы хотели продавать квартиру? Думаешь, нам легко?
Я замолкаю. Потому что спорить бесполезно. И потому что мама права — им тоже нелегко. Но мне от этого не легче.
Машина сворачивает во двор.
— Приехали, — объявляет мама и выключает двигатель.
Я смотрю в окно.
Кирпичная высотка. Шестнадцать этажей. Балконы, на некоторых кондиционеры. Внизу — детская площадка с качелями и песочницей. Рядом — воркаут-зона с турниками. Какие-то пацаны уже там крутятся, подтягиваются.
— Нормально, — выдавливаю я.
— Я же говорила.
Мы вылезаем из машины. Я беру сумку на плечо и смотрю на подъезд. Домофон блестит свежим пластиком. Дверь тяжёлая, железная.
— Второй подъезд, — читает мама в телефоне. — Квартира 126. Двенадцатый этаж.
Лифт работает — слава богу.
Мы заходим. Мама нажимает кнопку. Лифт едет медленно, с каким-то подозрительным скрипом, но едет.
— Хороший район, — говорит мама, как будто убеждает саму себя. — Юля говорит, школа рядом. И магазины.
Я молчу.
Двери открываются на двенадцатом этаже.
Мама достаёт ключи, открывает дверь.
— Ну, вот и дом, — говорит она.
Я переступаю порог.
Квартира пахнет ремонтом — свежими обоями, пластиком окон, новой мебелью. Три комнаты. Кухня с окном во двор. Балкон. Всё чистое, аккуратное, нежилое.
Моя комната — самая дальняя по коридору. Маленькая, но окно большое. Вид на деревья. На подоконнике осталась этикетка от какого-то цветка — предыдущие жильцы забыли.
— Ну как? — спрашивает мама.
— Нормально, — повторяю я.
Мама вздыхает, но ничего не говорит.
Я закидываю сумку на пол и подхожу к окну.
Внизу — двор. Качели. Горка. И тот же воркаут-зон с турниками. Те же пацаны крутятся.
Один из них подтягивается раз за разом, легко, как будто ничего не весит. Спина широкая, руки сильные. Наверное, спортсмен.
Я отворачиваюсь от окна.
На стене, через которую мы теперь живём — соседи. Прокудины. Четыре балбеса.
Я смотрю на стену.
— Олег Прокудин, — шепчу я.
Имя как имя.
Плевать.
Я сажусь на пол посреди пустой комнаты и начинаю разбирать сумку.
---
Вечером того же дня приходят Прокудины.
Я сижу на кухне и ем гречку из кастрюли — посуду ещё не разобрали, так что тарелок нет. Мама и папа устали и тоже едят кто из чего: папа из кружки, мама из миски для салата.
В дверь звонят.
Мама подскакивает. У неё глаза загораются, как у ребёнка на Новый год.
— Это они! — говорит она и бежит открывать.
Я откладываю вилку.
Из коридора доносятся радостные женские голоса — мама обнимается с кем-то, цокают поцелуи, звучит «сколько лет, сколько зим».
Папа тоже встаёт и идёт здороваться.
Я остаюсь на кухне.
Не потому, что я боюсь. Просто не хочу.
— Ника! Иди сюда! — кричит мама.
Не хочу.
— Ника!
Вздыхаю и иду.
В коридоре стоят люди. Много людей. Мама обнимает женщину — это, наверное, Юлия Прокудина — невысокую, с короткой стрижкой и быстрыми движениями. Рядом с ней мужчина — Николай — выше, шире в плечах, с лёгкой щетиной.
И дети.
Четыре мальчика.
Старший — высокий, уже взрослый почти. Спокойное лицо, уверенная осанка. Юра. Тот самый, который судья на шоу «Суперниндзя». Выглядит серьёзно, как будто всё время оценивает что-то.
Второй — Игорь. Похож на брата, но помягче. Улыбается, не напряжён. Смотрит не оценивающе, а просто с интересом.
Третий — моего роста. Пятнадцать лет. Олег. Темные волосы, серые глаза. Спортивная кофта, дорогие кроссовки. Держится с лёгким превосходством, как будто он здесь главный среди младших. В руках — телефон, в наушниках — что-то, потому что он их даже не вытащил при входе.
Четвёртый — маленький. Ярик. Восемь лет. Вертится как юла, смотрит по сторонам круглыми глазами, всё ему интересно.
— А это наша Ника, — говорит мама, подталкивая меня вперёд.
Я стою как дура в своей растянутой кофте и домашних штанах.
— Привет, — говорю я.
Юлия улыбается тепло, по-настоящему.
— Ника! Сколько ж лет прошло! Ты такая большая уже!
Я не знаю, сколько лет прошло. Потому что я её не помню.
— Да, — отвечаю я, чтобы что-то ответить.
Николай протягивает руку для рукопожатия — серьёзно, как взрослому. Я пожимаю. Ладонь большая, тёплая.
— Рад познакомиться, — говорит он. — Много слышали о тебе.
Взаимно, думаю я. Но вслух не говорю.
Юра кивает мне с лёгкой улыбкой. Игорь машет рукой. Ярик подходит ближе и рассматривает меня как музейный экспонат.
— А ты девочка? — спрашивает он.
— Ярик! — шикает Юлия.
— А что? Я просто спросил.
— Да, я девочка, — говорю я. — Бывает такое.
Ярик улыбается и утыкается в мамину ногу.
Теперь очередь Олега.
Он стоит в стороне, в наушниках, и смотрит куда-то в стену. Не на меня.
— Олег, — говорит Юлия. — Вытащи наушники.
Олег вздыхает, как будто его отрывают от важного дела, и вытаскивает. Один. Второй оставляет в ухе, но звука, наверное, уже нет.
— Привет, — бросает он.
Всё. Ни «рад познакомиться», ни даже «здорово». Просто «привет» и снова взгляд в сторону.
Я вдруг понимаю, что он тоже не хотел идти. Что родители заставили. Что для него этот вечер — такая же повинность, как для меня.
Почему-то от этого легче.
— Привет, — отвечаю я. И тоже отвожу взгляд.
Мамы уже утащили друг друга на кухню — разговоры, чай, «как же мы давно не виделись». Папа и Николай стоят в коридоре и говорят про машины. Юра что-то объясняет Игорю про телефон.
Мы с Олегом остаёмся у двери. Вдвоём. Если считать Ярика, который крутится вокруг нас и пока не понял, что ему делать.
— Ты в каком классе? — спрашивает Олег. Без интереса. Просто чтобы спросить.
— Перехожу в десятый.
— А, — он кивает. — Я тоже. Может, в одну школу попадём.
Может, и попадём. Мне всё равно.
— Я занимаюсь спортом, — говорит он, и в голосе появляется нотка гордости. — Ниндзя. Участвую в соревнованиях.
— Я слышала, — говорю я.
Этот разговор меня уже утомил. Я хочу обратно в свою комнату, где нет никого, кроме неразобранных коробок.
— А ты чем занимаешься? — спрашивает Олег.
— Сплю, — отвечаю я.
Олег смотрит на меня. Думает, что это шутка.
— В смысле?
— В прямом. Ничем я не занимаюсь. Учусь. Сплю. Иногда ем.
Олег хмыкает. Кажется, он не понял, ирония это или правда.
— Странная ты, — говорит он.
— А ты предсказуемый, — отвечаю я.
Олег поднимает бровь. Я вижу, что он не привык, чтобы ему так отвечали. Дома он, наверное, главный среди младших, в школе — свой в доску, на соревнованиях — звезда. А тут какая-то девчонка в домашних штанах говорит ему, что он предсказуемый.
— Ладно, — он снова надевает наушники. — Пойду, узнаю, скоро мы уходим.
Он уходит в сторону кухни. Ярик смотрит на него, потом на меня.
— А ты правда ничего не делаешь? — спрашивает он.
— Правда, — говорю я.
— А Олег много делает. Он сильный. И Игорь. И Юра. И я тоже буду сильным, — он сжимает кулак и показывает мне бугорок мышцы, которого там нет. — Видишь?
— Вижу, — я почти улыбаюсь. Почти.
Ярик убегает за братьями.
Я остаюсь одна в коридоре.
— Ну, — шепчу я себе под нос. — Познакомились.
Ничего не изменилось. Олег Прокудин — зазнайка с наушниками и спортивной карьерой. Я — злая переезжающая девочка, которая хочет только одного: чтобы все оставили её в покое.
Мы не подружимся.
Через час Прокудины уходят. Мама долго стоит на пороге, обменивается последними фразами с Юлией.
— Вы приходите к нам на выходных! — кричит Юлия уже из лифта.
— Обязательно! — отвечает мама.
Дверь закрывается.
Мама поворачивается ко мне с сияющими глазами.
— Ну как тебе Прокудины?
— Нормально, — в сотый раз за день говорю я.
—Ты пойдешь в тот же класс , что и олег . Я у Юли спросила. Может, вы даже в одном классе будете.
— Повезло мне, — бормочу я и ухожу в свою комнату.
Папа смотрит мне вслед, но ничего не говорит.
Я закрываю дверь и падаю на пол.
Через стенку слышны голоса — Прокудины зашли к себе, теперь там шумно. Ярик что-то кричит, Игорь смеётся, Олег, кажется, спорит с кем-то. Потом хлопает дверь, и всё стихает.
— Четыре балбеса, — повторяю я папины слова.
Я смотрю на стену, за которой теперь живут эти люди.
Мы не подружимся, думаю я снова.
И засыпаю прямо на полу, на неразобранной сумке.