Чужой пепел

Они встретились на следующий день в обычном кафе.

Мия пришла на полчаса раньше. Она хотела подготовиться, продумать слова, представить, как он ответит. Но когда она села за столик у окна, за которым шёл мелкий дождь, все приготовления вылетели из головы. Она просто сидела, сжимая в руках телефон, и ждала.

Педри пришёл через пятнадцать минут. Мия видела его через окно, когда он подходил к двери — он шёл быстро, как всегда, с опущенной головой, в серой толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза. Он был один. Без охраны, без агентов, без пресс-атташе. Он всегда был один, когда приходил к ней, и раньше Мия находила в этом что-то интимное, особенное. Теперь она смотрела на его фигуру в сером и думала: может быть, он один потому, что никому не может доверять? Или потому, что боится, что кто-то увидит, с кем он встречается?

Он вошёл, стряхнул капли дождя с капюшона, подошёл к столику и сел напротив. Его лицо, когда он поднял глаза, было спокойным, но Мия уже научилась различать оттенки его спокойствия. Это было спокойствие человека, который готовится к удару.

— Привет, — сказал он, и в его голосе было что-то осторожное.

— Привет, — ответила Мия.

Она смотрела на него. На его тёмные волосы, которые всегда были чуть взъерошены, как будто он только что снял шапку. На его глаза — тёплые, внимательные, которые умели быть и серьёзными, и смеющимися. На его руки, лежащие на столе, — сильные, с аккуратными пальцами, руки футболиста, который умел делать с мячом то, что другим казалось невозможным.

Она думала о том, как эти руки обнимали её, как эти глаза смотрели на неё, как этот голос шептал её имя. И думала о том, что, возможно, всё это было ложью.

— Что случилось? — спросил Педри. — Ты выглядишь... иначе.

Мия глубоко вздохнула.

— Мне пришло сообщение, — сказала она. — Вчера ночью.

Она протянула ему телефон с открытым сообщением. Педри взял его. Прочитал текст. И Мия увидела, как меняется его лицо.

Сначала — ничего. Пустота. Та самая маска, которую он надевал перед камерами, когда говорил о травме, о восстановлении, о целях на сезон. Спокойное, непроницаемое лицо, за которым ничего не видно.

Потом — напряжение. Не сразу, а постепенно, как будто он пытался его сдержать, но не мог. Челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки. Ноздри раздулись. Пальцы, держащие телефон, побелели.

Он читал сообщение снова и снова. Три раза. Пять. Десять. Мия перестала считать. Он читал так долго, что она подумала — он пытается выучить текст наизусть. Или ищет в нём что-то, что могло бы его оправдать.

— От кого это? — спросил он наконец, возвращая телефон. Голос был спокоен. Слишком спокоен. Как у человека, который говорит сквозь зубы.

— Я не знаю, — сказала Мия. — Номер был зашифрован. Уругвайский код. Потом номер исчез.

Педри кивнул. Медленно, как будто это было самым естественным в мире. Он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

На улице всё шёл дождь. Мелкий, надоедливый, серый. Капли стекали по стеклу, искажая очертания прохожих. Люди спешили, прятались под зонтами, бежали к машинам, к автобусам, к дверям домов. Нормальная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Нормальные люди, которые не получали анонимных сообщений в два часа ночи, чьи семьи не сгорали в пожарах, чьи профессора не умирали от сердечных приступов в шестьдесят лет, будучи абсолютно здоровыми.

— Педри, — сказала Мия, и её голос был твёрже, чем она себя чувствовала. — Что это значит?

Он молчал.

Молчал так долго, что Мия услышала, как за соседним столиком официант принимает заказ — капучино и круассан с шоколадом. Услышала шипение кофемашины за стойкой. Услышала, как капли дождя барабанят по стеклу, как где-то на улице сигналит машина, как женщина за соседним столиком смеётся над шуткой своего спутника.

Молчал так долго, что она уже начала думать, что он не ответит. Что он встанет, наденет капюшон, заплатит за кофе и уйдёт, оставив её с вопросами, на которые не будет ответов. Что она так и не узнает правду. Что он выберет молчание, как выбирал его последние десять лет.

— Мой отец и твой отец работали вместе, — сказал он наконец.

Голос был ровным, но каким-то слишком спокойным, как будто он тщательно контролировал каждое слово, каждую интонацию, каждую паузу. Как будто он читал текст, который выучил заранее. Или текст, который ему велели выучить.

— Они были партнёрами. Несколько лет.

Мия смотрела на него, не мигая.

— Ты знал это?

— Знал.

— И не сказал мне?

Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Не вину. Не страх. Не боль. Что-то более сложное. Смесь усталости и решимости. И ещё что-то, что было похоже на отчаяние.

— Я не хотел тебя пугать, — сказал он.

— Пугать? — переспросила Мия. В её голосе появились металлические нотки, которых она сама в себе не узнавала. — Педри, мой отец погиб в пожаре. Твой отец был его партнёром. И ты думал, что если я узнаю об этом, я испугаюсь?

Он снова замолчал. Посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Пальцы были сплетены, большие пальцы крутили друг друга — нервный жест, который Мия раньше у него не замечала.

— Мой отец... — начал он и остановился. Взял паузу. Глубоко вдохнул. — У моего отца сложный характер. Он всегда был... жёстким. В бизнесе. В семье. Он требовал, чтобы всё было так, как он хочет. И он не прощал, когда кто-то шёл против него.

Он посмотрел на Мию. В его глазах было что-то, что она не могла понять — просьба? Предупреждение? Мольба о понимании?

— Твой отец и мой отец поссорились, — сказал он. — Из-за денег. Из-за игроков. Из-за того, как вести бизнес. Твой отец хотел выйти из партнёрства. Он хотел... он хотел рассказать кое-что. В полицию, наверное. Я не знаю точно. Я был ребёнком.

— Когда это было? — спросила Мия. — За месяц до пожара?

Педри посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах была боль. Настоящая, физическая боль, как будто она ударила его.

— Да, — сказал он. — Примерно за месяц.

Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло.

Мия смотрела на Педри и видела его таким, каким никогда не видела раньше. Он не был расслабленным. Не был спокойным. Не был тем уверенным, немного усталым, но всегда собранным молодым человеком, которого показывали по телевизору. Он был человеком, который стоял на краю пропасти и знал, что сейчас ему придётся прыгнуть — или отступить.

— Ты думаешь, это связано? — спросила она. — Ссора твоего отца с моим — и пожар?

Педри не ответил сразу. Он смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что Мия на секунду забыла, о чём спрашивала. Забыла, что она здесь, что она жертва, что её семья погибла. Она увидела только его — мальчика, который был напуган, который не знал, что делать, который выбрал молчание, потому что не знал, как выбрать правду.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я надеюсь, что нет. Но я не знаю.

Она хотела спросить ещё. Она хотела спросить, что именно произошло между их отцами, почему её отец хотел идти в полицию, что он собирался рассказать, знал ли Педри что-то ещё, что он скрывает. Но Педри уже встал из-за стола, надел капюшон, положил на столик деньги за кофе.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Тренировка.

— Педри...

— Я отвечу на все твои вопросы, — сказал он, не оборачиваясь. — Но не сейчас. Не здесь. Дай мне время.

И вышел, оставив Мию с недопитым кофе и ощущением, что мир под её ногами начинает раскалываться.