Аноним
Арка 2: Разрушенный пьедестал
Три дня после смерти профессора Моралеса Мия прожила как в тумане.
Она ходила на занятия, но не слышала лекторов. Сидела в аудитории, смотрела на преподавателя, открывающего рот, и видела перед собой другое лицо — лицо профессора, склонившегося над старыми документами, его седую бороду, его глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то ещё. Она отвечала на вопросы тёти Кармен, но не помнила, что говорила. Она сидела за столом с папками, смотрела на фотографию, на которой её отец стоял рядом с Фернандо Гонсалесом, и чувствовала, как внутри неё растёт что-то тяжёлое, чёрное, невыносимое.
Профессор Моралес был здоров.
Мия знала это точно. За месяц до его смерти она видела его на университетской парковке — он нёс две коробки с книгами, поднимался по лестнице, не запыхавшись. Он ходил в бассейн по вторникам и четвергам, ел только полезную пищу, не курил, пил вино только по праздникам, когда к нему приезжали дети из Мадрида. На прошлой неделе он сказал ей, смеясь: «У меня давление как у двадцатилетнего. Я переживу всех этих молодых здоровяков, которые бегают за мячом и думают, что бессмертны».
У него не мог быть сердечный приступ.
Но в свидетельстве о смерти, которое Мия нашла в газетах на следующее утро, было написано именно это. Инфаркт миокарда. Врачи скорой констатировали смерть на месте. Похороны назначили на субботу.
Мия не пошла на похороны.
Она не могла. Не могла смотреть на лицо вдовы профессора — женщины с тихим голосом и вечно заплаканными глазами, которая верила в сердечный приступ, которая не знала, что её муж, возможно, умер потому, что сказал одной студентке: «Не копай слишком глубоко». Не могла стоять у могилы и чувствовать на себе взгляды других преподавателей, которые, может быть, тоже что-то знали, но молчали. Не могла слушать речи о том, каким замечательным человеком был профессор Моралес, когда внутри неё всё кричало, что его убили.
Вместо этого Мия сидела в своей комнате, закрыв дверь на ключ, и перебирала документы, которые профессор успел ей дать.
В последней папке, которую он передал ей за два дня до смерти, было всего несколько страниц. Выписки из старого дела, которое он вёл, когда ещё работал журналистом. Имена, даты, суммы трансферов. Схемы, которые он рисовал от руки, показывая, как деньги перетекали из одного агентства в другое, как молодые игроки из Латинской Америки получали поддельные документы, как их продавали в испанские клубы за суммы, которые никогда не появлялись в официальных отчётах.
И одно название, которое Мия видела уже не в первый раз.
González & Asociados.
Она сидела над папкой, когда телефон завибрировал.
Было два часа ночи. Комната была погружена в темноту, только экран телефона светился белым светом, отбрасывая на стены причудливые тени. Мия взяла телефон, ожидая увидеть сообщение от Педри — он иногда писал поздно, после тренировок или перед сном, короткие фразы без смайликов, которые почему-то всегда заставляли её улыбаться.
Но сообщение пришло с неизвестного номера.
Код был не испанский. Мия всмотрелась — +598. Уругвай. Она никогда не получала сообщений из Уругвая. У неё не было там ни друзей, ни родственников, ни знакомых. Её мать была родом из Аргентины, но все родственники по маминой линии жили в Буэнос-Айресе, а не в Монтевидео.
Текст был коротким. Без приветствий. Без подписей. Без смайликов. Просто слова, которые заставили её сердце остановиться на один удар:
«Спроси у своего футболиста, почему его отец и твой отец перестали разговаривать за месяц до пожара».
Мия прочитала сообщение раз. Потом второй. Потом третий.
Пальцы задрожали. Она положила телефон на стол и уставилась на экран, как будто надеялась, что слова изменятся, превратятся во что-то другое, более безобидное. Но они не менялись. Они горели на белом фоне чёрными буквами, въедаясь в сетчатку.
Она взяла телефон снова. Нажала на номер, чтобы перезвонить. Вызов не прошёл — абонент был недоступен. Она отправила ответное сообщение: «Кто вы? Откуда у вас этот номер?»
Ответ пришёл через минуту. Словно тот, кто был на другом конце, ждал её реакции.
«Ты не та, кем себя считаешь. Твой отец не был невинной жертвой. И футболист, которого ты целуешь по ночам, знает больше, чем говорит».
Мия уставилась на экран. В горле пересохло. Она хотела написать что-то ещё — спросить, что это значит, потребовать доказательств, назвать имя, объяснить, откуда этот человек знает про неё и Педри, — но телефон замолчал. Она набрала номер снова. Абонент был недоступен. Она проверила через минуту — номер исчез. Будто его никогда не существовало. Будто сообщение пришло из ниоткуда и ушло в никуда.
Она сидела в темноте, сжимая телефон, и чувствовала, как мир, который она строила последние месяцы — мир, в котором Педри был её союзником, её опорой, человеком, которому она могла доверять, человеком, который её понимал и принимал, — начинал трещать по швам.
«Почему его отец и твой отец перестали разговаривать за месяц до пожара».
Она не знала, что они вообще разговаривали. Она не знала, что они были знакомы. Фотография, которую она нашла, показывала, что их отцы стояли рядом на турнире в Лас-Пальмасе, но это было за три года до пожара. Может быть, после они потеряли связь. Может быть, это ничего не значило. Может быть, они просто оказались в одном кадре случайно, как часто бывает на таких мероприятиях.
Но в сообщении было сказано: «за месяц до пожара».
Не за три года. За месяц.
За месяц до того, как её дом сгорел дотла.
Мия закрыла глаза и увидела коридор, затянутый дымом. Увидела красный свет, пульсирующий внизу лестницы. Услышала треск огня, который она потом десять лет слышала в каждом шорохе, в каждом стуке, в каждом резком звуке. Услышала голос, который шептал: «Тише, pequeña». И вдруг ей показалось, что в этом голосе был акцент. Не испанский. Не такой, как у её родителей. Другой. Канарский? Может быть. Она не была уверена.
Она открыла глаза и посмотрела на телефон.
«Твой отец не был невинной жертвой».
Что это значило? Что мог сделать её отец — Карлос Морено, который каждое утро варил кофе и читал газету, который учил её завязывать шнурки и кататься на велосипеде, который смеялся, когда она путала слова, и гладил её по голове перед сном, который носил её на плечах по воскресеньям, когда они ходили в парк, — что он мог сделать, чтобы кто-то назвал его «не невинной жертвой»?
Или это было ложью? Попыткой посеять сомнение? Может быть, тот, кто отправил сообщение, хотел, чтобы она перестала доверять Педри. Чтобы она начала подозревать его. Чтобы она оттолкнула его, осталась одна, без защиты. Чтобы она была уязвимой.
Но если это было так — зачем? Кому было нужно, чтобы она осталась одна? Кому было нужно, чтобы она боялась и подозревала? Может быть, тому, кто боялся, что вместе они найдут правду?
Мия перечитала сообщение в десятый раз. «Твой отец не был невинной жертвой». «Футболист знает больше, чем говорит».
Она вспомнила лицо Педри в кафе, когда она сказала, что её семья погибла в пожаре. Вспомнила, как его пальцы сжали кружку с кофе, как побелели костяшки. Вспомнила, как он сказал: «Мне жаль», и в его голосе было что-то, что она тогда не поняла. Что-то, что не было простым сочувствием. Что-то более личное, более болезненное.
Он знал. Он что-то знал.
Вопрос был только в том, что именно.
---
Она не спала всю ночь.
Лежала на кровати, смотрела в потолок, слушала, как за окном стихает город, как редкие машины проезжают по мокрому асфальту, как где-то далеко лает собака, как в соседней комнате тихо посапывает тётя Кармен. Ключ с брелоком в виде футбольного мяча лежал на тумбочке, и Мия смотрела на него, пытаясь вспомнить. Вспомнить лицо того, кто вынес её из огня. Вспомнить, как этот ключ оказался в её руке. Вспомнить что-нибудь, что могло бы объяснить всё это.
Но память молчала. Она всегда молчала в самые важные моменты. Мия могла вспомнить цвет занавесок в своей детской комнате — розовый, с вышитыми бабочками. Могла вспомнить запах маминых духов — жасмин и ваниль. Могла вспомнить звук папиного смеха, когда он смотрел комедии по телевизору. Но лицо человека, который спас ей жизнь, оставалось размытым пятном, которое исчезало каждый раз, когда она пыталась на него посмотреть.
К утру под глазами залегли тёмные круги, а мысли спутались в один тяжёлый комок, который не распутать. Она перечитывала сообщение снова и снова, пытаясь найти в нём что-то, что позволило бы ей усомниться. Может быть, это был чей-то жестокий розыгрыш. Может быть, кто-то из однокурсников узнал о её расследовании и решил подшутить. Может быть, это был просто спам, какое-то автоматическое сообщение, попавшее не на тот номер.
Но она знала, что это не так.
Текст был слишком точным. Слишком личным. Слишком болезненным. Кто-то знал, что она расследует пожар. Кто-то знал, что она встречается с Педри. Кто-то знал, что их отцы были знакомы.
И этот кто-то хотел, чтобы она задала Педри вопрос.
Вопрос, который мог всё разрушить.
Мия села на кровати, обхватила колени руками и закрыла глаза. Она думала о Педри. О том, как он смотрел на неё в первый раз, когда она пришла на интервью. О том, как он сказал: «Ты напоминаешь мне кое-кого». О том, как он нашёл её в кафе, как будто искал. О том, как он помогал ей с архивами, как направлял её расследование, как всегда оказывался рядом, когда она находила что-то важное.
Что, если он не просто помогал ей? Что, если он направлял её? Что, если он знал, куда она придёт, и хотел быть там, чтобы контролировать?
Мия открыла глаза и посмотрела на ключ. Он лежал на тумбочке, тускло поблёскивая в утреннем свете, который пробивался сквозь шторы. Она взяла его, сжала в ладони, почувствовала знакомый металлический холод. Брелок в виде футбольного мяча был потёртым, гладким, буквы, которые она когда-то видела, исчезли полностью.
Если она спросит Педри прямо, он либо ответит, либо нет. Если ответит — она узнает правду. Если нет — она поймёт, что он что-то скрывает. В любом случае, она получит информацию.
Но если она спросит, между ними что-то сломается. Что-то, что она только начала строить. Что-то, что стало для неё важнее, чем она хотела признать.
Она вспомнила его руки, когда они гуляли по ночной Барселоне. Вспомнила его смех, когда она сказала, что он не любит, когда его фоткают без спроса. Вспомнила его голос, когда он сказал: «Ты видишь меня». Вспомнила, как он смотрел на неё после матча — счастливый, живой, настоящий.
Она закрыла глаза.
И открыла их снова, чувствуя, что приняла решение.