Диагноз: любовь ||Лескович

Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался где‑то под рёбрами тупой, ноющей болью. Белые стены будто сжимались вокруг меня. В голове прокрутилась сегодняшняя фраза Сергея Евгеньевича: «Варя, тебе не место в хирургии». Он сказал это при всех, громко, отчётливо, чтобы услышали даже в соседней палате. Я уже устала это терпеть. Страх и сомнения сгорели, оставив после себя холодную, кристальную решимость. Я точно знала, что делаю и зачем иду сюда.

Я коротко постучала и, дождавшись спокойного: «Да, войдите», переступила порог. Заведующий сидел за столом, просматривая графики дежурств. Он поднял голову, и его строгое лицо тут же смягчилось.

— А, Варя, проходи, присаживайся, — он указал рукой на кожаное кресло напротив себя. — Какими судьбами? Твоя смена же уже закончилась.

Я прошла к столу, но садиться не стала.

— Павел Николаевич, я пришла просить о замене наставника, — произнесла я. Голос прозвучал ровно, отчётливо и на удивление весомо.

Заведующий нахмурился. Он медленно отложил в сторону ручку и внимательно посмотрел на меня. Его лицо сразу стало предельно серьёзным.

— Варя, послушай. Наставников так просто не меняют. Сергей опытный, строгий, но он знает, как готовить ординаторов. Чем он тебя не устраивает?

Я сделала глубокий вздох.

— Сергей Евгеньевич меня ломает, а не учит. Каждый раз он говорит, что я ничего не умею, что я медленная, что мне не место в хирургии. Вместо нормальных указаний я слышу только грубые переходы на личности. Из‑за его предвзятого отношения я теряю уверенность в движениях, у меня начинают дрожать руки там, где я всё знаю наизусть. Я пришла в ординатуру, чтобы нарабатывать навыки, оперировать и лечить людей, а не тратить свой ментальный ресурс на чужую беспричинную агрессию.

Павел Николаевич выслушал меня молча, иногда отводя взгляд.

— Я тебя понял, Варвара, — веско произнёс он после долгой паузы. — Разговор серьёзный. Оставлять тебя в таких условиях я действительно не могу: это пойдёт во вред и твоему обучению, и психологическому климату в операционной. Перевод необходим, и я улажу этот вопрос с учебной частью под свою ответственность. Но давай смотреть на вещи реально: нагрузка у всех врачей колоссальная, свободного времени у хирургов нет.

Он сделал короткую паузу, пристально вглядываясь в моё лицо.

— Кого ты хочешь в наставники?

Я расправила плечи — именно этого и ждала.

— Лескова, — гордо, без малейшей запинки произнесла я.

Павел Николаевич замер. На секунду в кабинете повисла тишина. Он заметно побледнел. Его глаза округлились от шока, а пальцы, лежавшие на подлокотниках, сильно напряглись.

— Кого? — переспросил он глухим голосом, словно искренне надеясь, что ослышался.

— Лескова Семёна Алексеевича, — чётко повторила я, продолжая уверенно удерживать его взгляд.

— Варя… — Павел Николаевич тяжело вздохнул и подался вперёд, опёршись локтями о стол. Его голос был предельно серьёзным, без капли стёба или иронии. — Ты понимаешь, о ком говоришь? Лесков не берёт и никогда не брал ординаторов. Вообще. За все годы в этой больнице он ни разу никого к себе не прикрепил. Для него это лишние проблемы, чужая огромная ответственность и тонны бумажных отчётов и сожжённых нервов, которых у него и так нет. Семён — одиночка. Ему в сто раз проще самому провести три сложнейшие операции подряд, чем стоять над душой ординатора, контролировать каждый его шаг и отвечать за чужие промахи. На него давить бесполезно: я не могу приказать ему стать твоим наставником. Он просто откажется и выставит меня за дверь своего кабинета.

Он замолчал, опустив голову, а затем тихо, спокойно сказал, подбирая слова:

— К тому же… Варя, ты ведь умная девочка и сама всё видишь. По больнице и так были мерзкие слухи. Если я сейчас официально прикреплю тебя к Лескову, это станет новым, просто железобетонным поводом для сплетен. Тебя уже на следующий день живьём сожрут. Ты готова к этому давлению?

Я горько, но спокойно усмехнулась. Внутри не шевельнулось ни одной эмоции. Мне было абсолютно плевать, что обо мне будут шептать в тёмных углах больничных коридоров.

— Пусть говорят всё, что им вздумается, Павел Николаевич. Мне плевать на эти слухи, их языки меня не волнуют. Меня волнуют только мои руки и мои знания. Я готова работать у него в его темпе, учиться у него сутками и терпеть любые его требования.

Заведующий долго смотрел на меня, переводя взгляд со стола на моё решительное, собранное лицо. На его лице отражалась сложная внутренняя борьба. Наконец он медленно кивнул.

— Ладно. Ты упрямая, Варя. Я поговорю с Лесковым, когда он выйдет из операционной. Попробую объяснить ему ситуацию лично. Но сразу говорю: я ничего тебе не обещаю. Если он скажет своё жёсткое «нет», мне придётся искать тебе другого врача.

— Спасибо, Павел Николаевич, — я вежливо и благодарно кивнула, разворачиваясь, направилась к выходу. На самой ручке двери я остановилась, обернулась через плечо и спокойно добавила:

— И… Не переживайте. Я тоже у него спрошу.

Заведующий вновь медленно покачал головой, снова утыкаясь в графики дежурств, а я вышла в коридор, тихо прикрыв дверь. Пути назад больше нет. Теперь надо идти к Лескову. С ним разговаривать даже страшнее.

Минут через двадцать я наконец-то усекла, где находится Семён. Он сидел в своём кабинете, просматривал какие-то снимки — спокойный и расслабленный. Сердце бешено заколотилось. Я резко толкнула полуоткрытую дверь, шагнула внутрь и, не давая себе времени передумать или струсить, сразу выпалила:

— Я хочу, чтобы ты был моим наставником, пожалуйста!

Он от неожиданности вздрогнул. Снимки едва не выскользнули из его рук. Он медленно поднял голову, и на его лице отразился неподдельный шок. Несколько секунд он просто молча разглядывал меня, явно пытаясь переварить услышанное и понять, не шучу ли я.

— Что? — он пошатнулся, хватаясь за край стола, и медленно сел на стул. — Ты сейчас о чём вообще? Каким наставником?

— Я была у Павла Николаевича, — я сделала несколько шагов к столу, пряча дрожащие руки в карманы халата. — Я потребовала заменить мне наставника. Сказала, что больше не могу быть с Сергеем Евгеньевичем. И заявила, чтобы моим наставником был ты. Павел Николаевич сказал: если ты добровольно согласишься, он всё подпишет.

Семён был смертельно бледным, казалось, ещё пара минут — и он грохнется в обморок прямо здесь. Встретившись с ним взглядом, я сглотнула: от шока его зрачки расширились настолько, что он стал похож на человека под воздействием мощных психоактивных веществ

— Подожди... То есть ты пошла к заведующему, устроила там революцию, прикрылась моим именем, а меня даже в известность не поставила? — он секунду помолчал, а у меня по телу уже пробежали мурашки. — Я думаю, он тебя предупредил, что я не беру ординаторов.

— Я знаю... Знаю, — я упрямо вскинула подбородок, пытаясь казаться увереннее, — ты единственный, кто видит во мне потенциал.

Под его взглядом хотелось сжаться, хотелось выбежать из его кабинета, но я заставила себя стоять.

Он отвёл глаза, постучал пальцами по столу и тяжело вздохнул:

— Я подумаю. Но учти, — он вновь посмотрел на меня бешеными глазами, — если я соглашусь — лафы не будет. Я не из тех, кто гладит по головке и говорит «ничего страшного». Никаких поблажек от меня не жди. Будешь работать так, как я скажу. Но... — он стиснул зубы, — ломать тебя, как это делал Сергей Евгеньевич, я никому не позволю. И сам этого делать не буду.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — не от радости, а от облегчения.

— Спасибо, — искренне сказала я и впервые за этот тяжёлый день тепло улыбнулась.

— Не благодари, может, я ещё откажусь. Всё, иди давай. И больше так импульсивно через мою голову не прыгай. Инфаркта мне ещё не хватало...

Вечером мы с Дженнифер сидели на скамейке в парке. Вокруг шуршали мокрые листья, пахло дождём и остывающим городом. Холодный октябрьский ветер забирался под воротник куртки.

Дженнифер молча смотрела на меня мягким, успокаивающим взглядом. На её лице не было ни удивления, ни осуждения после моего рассказа про сегодняшний день.

— Я так боюсь, что он откажет, — прошептала я, кутаясь в куртку и глядя куда‑то в сторону. — На девяносто девять процентов уверена, что скажет «нет». У него и так всё на пределе: операции, дежурства, бумажная волокита… Зачем ему ещё и я — чужие ошибки, чужие нервы, дополнительная ответственность?

Дженнифер не стала перебивать, просто чуть подвинулась ближе, словно хотела своим спокойствием немного унять мою дрожь.

— А если вдруг согласится… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Тогда боюсь ещё сильнее. Боюсь, что не справлюсь. Что в какой‑то момент дрогну, сделаю не так, и он поймёт, что зря поверил. Что я просто не готова к его темпу, к его требованиям…

— И самое странное… Всё это случилось как‑то слишком резко. Ещё несколько дней назад я просто терпела, делала вид, что всё нормально, а сегодня — уже стою перед Семёном и прошу стать моим наставником. Даже самой не верится, что я решилась. А теперь сижу тут и думаю: а вдруг это была ошибка? Вдруг надо было идти постепенно, искать кого‑то менее… пугающего?

Дженнифер мягко коснулась моего плеча — лёгким, почти невесомым прикосновением, от которого внутри становилось чуть спокойнее.

— Знаешь, — тихо сказала она, — иногда «резко» — это единственный способ не дать себе передумать. Ты ведь не из тех, кто бросается словами. Если ты пошла к Семёну, значит, в глубине души ты точно знала: только у него ты научишься тому, что тебе действительно нужно.

Я покачала головой, пытаясь прогнать это чувство, будто я прыгнула с обрыва, не глядя вниз.

— Но вдруг я переоценила себя? Вдруг я просто цепляюсь за него, потому что больше не хочу быть у Сергея Евгеньевича?

— Может, и так, — спокойно кивнула Дженнифер. — Но даже если это так, ты всё равно выбрала не «кого попроще», а того, кто, по твоему мнению, сделает из тебя настоящего врача. Это уже о многом говорит.

— Просто мне так важно, чтобы он согласился… — призналась я почти шёпотом. — Не ради того, чтобы кому‑то что‑то доказать. А потому что с ним я буду знать: если он что‑то говорит, значит, это действительно важно. Он не станет тратить время на пустые слова.

Дженнифер чуть улыбнулась — не радостно, а так, по‑дружески, когда хотят сказать: «Я тебя слышу».

— Он это знает, Варя, — тихо сказала она. — Семён не слепой. Он видит, как ты работаешь, как не сдаёшься, даже когда всё идёт наперекосяк. И если он скажет «нет», это будет не потому, что ты недостойна, а потому, что сейчас у него правда нет времени. Но это не будет означать, что ты не справишься.

Я снова вздохнула, на этот раз чуть свободнее.

— Спасибо, — тихо пробормотала я. — Спасибо, что не говоришь: «Да брось, он точно согласится». Мне сейчас не нужны пустые обещания. Мне нужно, чтобы кто‑то просто посидел рядом и выслушал.

— Вот я и сижу, — спокойно ответила Дженнифер, чуть крепче прижимаясь плечом к моему. — И всегда буду сидеть рядом, когда это нужно.

Я слабо улыбнулась, впервые за вечер чувствуя, как тяжесть понемногу сползает с плеч.