Диагноз: любовь ||Лескович

Я проснулась с тянущим чувством в груди. Оно было не болезненным, но таким ощутимым. Сердце забилось чуть быстрее, отзываясь на это внутреннее волнение. Я инстинктивно подтянула колени к груди, обняла их руками.

В этот момент, словно плёнка, в голове прокрутилось воспоминание. Поцелуй. Его губы на моих. Тёплые, мягкие, немного неуверенные, но такие настоящие. Я почувствовала, как они снова оживают под моими пальцами, когда я, почти неосознанно, легонько коснулась своих губ. Лёгкая дрожь пробежала по телу.

Глаза чуть защипало. Не от слёз — пока ещё нет. Скорее от переизбытка чувств, от недоумения, от той смеси восторга и страха, которая захлестнула меня. Это было так неожиданно, так неправильно, и в то же время… так правильно. Я закрыла глаза, пытаясь удержать это ощущение, этот мимолётный момент счастья, который, как я уже знала, принесёт за собой бурю.

В груди разлилось тепло, смешанное с лёгкой тревогой. Это было похоже на предвкушение грозы — одновременно пугающее и волнующее. Я чувствовала, как мои щёки начинают гореть, даже в полутьме комнаты. Хотелось снова почувствовать его губы, но в то же время я боялась последствий. Этот поцелуй изменил всё. И теперь предстояло жить с этим новым, таким странным чувством, поселившимся в моей груди.

Первый шаг в больницу был как прыжок в ледяную воду. Я старалась идти прямо, не опуская глаз, но щёки горели. Хотелось провалиться сквозь землю.

В ординаторской царила какая‑то странная тишина. Разговоры, которые обычно велись здесь, при моём появлении затихали. Несколько человек переглянулись. Я прошла к столу, стараясь не обращать внимания.

И тут появилась она. Лена. На её лице появилось удивление при виде меня. Она медленно подошла ко мне, положила на стол бумаги. Моё сердце сжалось: я не знала, чего ожидать.

— Что‑то ты сегодня бледная, — начала она, наклоняясь ко мне. — Не выспалась, небось? Или… ночь была интересная? Удивительно, как быстро люди сближаются, правда?

Мои щёки вспыхнули.

— Прекратите, пожалуйста… — прошептала я, чувствуя, как внутри всё дрожит.

Она прищурилась и ушла, оставив меня наедине с моими мыслями.

Я попыталась сосредоточиться на работе. Анализы, обходы… Нужно было просто делать своё дело. Но каждое движение казалось неуверенным, каждый звук — подозрительным.

Сергей Евгеньевич появился внезапно. Его взгляд, как всегда, был острым, но сегодня в нём было что‑то новое. Не просто строгость, а какая‑то странная смесь злости и подозрения. Он оглядел ординаторскую, и его взгляд задержался на мне.

— Варвара, — произнёс он. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты готова к обходу? Надеюсь, вчерашние… отвлечения не помешали тебе подготовиться.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Да, Сергей Евгеньевич. Готова…

Обход прошёл как в тумане. Он специально задерживался у моих пациентов, задавал каверзные вопросы, искал ошибки. Я чувствовала его взгляд, словно он пытался прожечь меня насквозь. Он явно злился, но я не понимала, на что именно. На меня? На Семёна? Или на то, что я вообще существую?

Я не видела Семёна. Ни в коридорах, ни в ординаторской. Словно он испарился. Это было странно. С одной стороны, я боялась его увидеть, боялась той неловкости, которая наверняка возникла бы между нами. С другой стороны, мне хотелось увидеть его взгляд, понять, что он думает.

В середине дня, когда я разбирала очередную стопку бумаг, в ординаторскую зашёл один из ординаторов. Он подошёл к моему столу, наклонился и, глядя мне прямо в глаза, сказал что‑то пошлое, касающееся моего внешнего вида и намекающее на вчерашний вечер. Я замерла, не зная, как реагировать. И тут из глубины кабинета раздался смешок. Негромкий, но отчётливый. Я не успела понять, кто это был, но почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Это было унизительно. Слишком унизительно.

Я старалась держаться. Делала свою работу, отвечала на вопросы, но внутри всё кричало. Каждый взгляд, каждый шёпот, каждое подозрение — всё это накапливалось, превращаясь в тяжёлый ком в груди. Я чувствовала себя такой уязвимой, такой одинокой. Единственное, что давало мне хоть какую‑то надежду, — это воспоминание о его губах, о его объятиях. И обещание, что он «разберётся». Но сейчас, в этой атмосфере всеобщего осуждения и насмешек, это обещание казалось таким далёким.

За окнами уже стемнело, суета в больнице чуть притихла. Я шла по коридору на автомате, прижимая к груди увесистую папку с историями болезней. Возле кабинета Сергея Евгеньевича я невольно затормозила. Шаги затихли сами собой. Дверь была приоткрыта совсем чуть‑чуть, буквально на толщину пальца, но оттуда доносились голоса, которые заставили меня оцепенеть. Я сразу узнала интонации Семёна. Он о чём‑то говорил, даже скорее почти кричал, но так тихо. Он умел кричать, но тихо — так, что от этого вкрадчивого, вибрирующего от злости шёпота волоски на руках вставали дыбом.

— Ты не имеешь права унижать её при всех, — чеканя каждое слово, глухо произнёс Семён. — Если есть претензии — говори лично, по делу. А не травить девчонку из‑за своих нервов.

— А то, что она стала плохо работать, тебя не смущает? — в тон ему, с издёвкой ответил Сергей Евгеньевич. — Ты хочешь, чтобы из неё вышел никудышный хирург?

— А зачем ты распускаешь такие грязные слухи? Ничего умнее не мог придумать? Ты хотя бы сам понимаешь, что говоришь? — вовсю затараторил Семён. По звуку шагов я поняла, что он мечется по кабинету, не в силах устоять на месте.

— Я говорю всё как есть, всё по‑честному, — отрезал Сергей Евгеньевич, и я по одной только интонации чувствовала, что скоро его терпение лопнет.

Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Мне казалось, что если я сейчас сделаю вдох, этот звук выдаст меня с головой. И тут Сергей Евгеньевич бросил с холодным вызовом:

— Скажи мне, Семён, какие слухи я про вас говорил? У тебя, может, с головой проблемы?

И тут Семён выпалил — так, казалось, он готов был уже чуть ли не лезть драться. Его голос сорвался на опасный, шипящий регистр, и он одновременно ударил кулаком по столу — не сильно, но этого глухого, резкого звука было достаточно, чтобы у меня внутри всё оборвалось:

— Ты говоришь, что она расплачивается за мою помощь…

Меня будто током ударило. Обида раскалённым железом полоснула по сердцу.

— А разве я не прав? — Сергей Евгеньевич зло и фальшиво рассмеялся, перебивая его. — Посмотри на себя, Семён. Ты прыгаешь перед ней на задних лапках, хвостиком за ней ходишь. Защитничек нашёлся. С чего бы вдруг такая трогательная забота от хирурга к сопливой ординаторше? Какая у тебя мотивация, Семён? Ты думаешь, в отделении все слепые и не понимают, чем она платит за твои подсказки…

— Закрой рот, Сергей! Твои грязные фантазии — это твоё личное дело, держи их при себе. Моя мотивация — не дать тебе сожрать человека, который только учится. То, что ты устраиваешь, — это не обучение, это целенаправленная травля. Ты самоутверждаешься за её счёт, потому что как профессионал ты уже давно ничего из себя не представляешь, раз опустился до сплетен ниже пояса!

— Ты мне рот не затыкай, щенок! — рявкнул Сергей Евгеньевич, и по звуку я поняла, что он резко поднялся со своего кресла. — Ты на кого лаешь? Я в этой операционной пахал, когда ты ещё анатомический атлас в руках держать не умел! Профессионал нашёлся… Да ты себя вспомни, когда сам в ординатуре был! Забыл, Лесков? Забыл, как у самого руки тряслись постоянно? Забыл, как скальпель держать не мог, бледнел, зеленел и сползал по стенке в операционной? Тебя самого чуть нашатырём из обморока не откачивали, когда первая серьёзная кровь пошла! Ты был точно таким же ничтожеством, как и она сейчас. Пустым местом! И если бы я тебя тогда не пинал, ты бы сейчас в поликлинике бумажки перебирал, а не операции вёл.

Я почувствовала, как Семён буквально с ума сходит от ярости. Он глубоко, прерывисто задышал, внутри него всё кипело и взрывалось от дикой, клокочущей злости.

— Не смей… Слышишь меня, Сергей? Не смей приплетать сюда моё прошлое! — закричал Семён, срываясь на опасный, хриплый рык. Казалось, он едва сдерживает себя, чтобы не разнести этот кабинет к чертям. — Ты никогда не умел учить, ты умел только ломать людей! Но со мной этот номер больше не пройдёт, и с ней тоже! Твоё время вытирать об ординаторов ноги закончилось.

— Да что ты мне сделаешь? — цинично хмыкнул Сергей Евгеньевич, хотя в его голосе тоже сквозило тяжёлое дыхание. — Побежишь жаловаться?

— Прекращай распускать про нас слухи, — ледяным, смертоносным тоном произнёс Семён, резко осаживая противника. — Мне плевать, что ты думаешь обо мне. Но если я ещё раз услышу подобное — я пойду к заведующему. И поверь, мне будет что ему рассказать, помимо твоих сплетен. У меня на тебя столько материала по врачебным ошибкам, прикрытым чем‑то, наберётся, что мало не покажется.

В следующую секунду ручка двери дёрнулась. Семён вылетел из кабинета, как ошпаренный. Скорость его шагов была сумасшедшей, лишь белый хирургический халат шумно развевался за его спиной, рассекая воздух.

Я в панике отпрянула назад, буквально вжавшись в глубокую нишу за соседней дверью, чтобы он меня не заметил. Сердце колотилось где‑то в районе горла, дышать было невозможно. Я стояла в абсолютном шоке, прикрывая рот ладонью. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что Семён скрылся за поворотом, я быстро, почти бегом ушла прочь по коридору — мало ли кто видел, что я стояла там и всё слышала…

Добравшись до ординаторской, я без сил опустилась на диванчик.

Я сидела, глядя в одну точку перед собой, а в голове вихрем крутились мысли. Семён пошёл… Не побоялся последствий — пошёл и высказал всё в лицо, жёстко заступившись за меня.

Меня накрыл липкий, холодный страх. Я до безумия боялась, что теперь все в отделении действительно подумают, будто между нами что‑то есть… Ведь этого нет… Только… В памяти слишком ярко, до покалывания на губах, всплыл тот поцелуй.

Придя домой, я долго раздумывала над тем, что было между ними. Весь вечер мысли по кругу возвращались в тот больничный коридор, к той приоткрытой двери. Двое взрослых мужчин, хирургов, готовых вцепиться друг другу в глотки из‑за меня. От этой мысли внутри всё переворачивалось. Из‑за меня в отделении разгорелась настоящая война, и от этого масштаба мне становилось по‑настоящему жутко.

На кухне с надрывом щёлкнул, а затем громко закипел чайник. Этот бытовой звук немного вернул меня к реальности. Я заставила себя подняться, прошла на кухню и на автомате сделала чай, бросив в кружку пучок мяты, чтобы хоть как‑то унять дрожь в пальцах. Горячая керамика приятно обжигала ладони.

Взяв кружку, я толкнула дверь на балкон. Прохладный ночной воздух мгновенно ударил в лицо, заставляя сделать глубокий вдох. Я сделала глоток, глядя в темноту. Мятный пар поднимался над кружкой, смешиваясь с ночной прохладой.

Перед глазами всё ещё стоял Семён — тяжело дышащий, сжимающий кулаки, защищающий меня так, будто я была для него кем‑то важным. И этот поцелуй в его кабинете, который я так отчаянно пыталась забыть, сейчас казался единственной осязаемой, правильной вещью во всём этом хаосе.

Но страх никуда не делся. Завтра снова на смену. Снова смотреть в глаза Сергею, снова встречать любопытные взгляды… И Семён… Как вести себя дальше, я просто не знала.