Диагноз: любовь ||Лескович

Утро выдалось на удивление бодрым. Я чувствовала себя вполне отдохнувшей, хотя лёгкая головная боль всё же напоминала о себе. Часы показывали шесть. Кокос, пушистый комочек, мирно дремал в ногах, свернувшись клубком.

Я аккуратно сдвинула его, встала и сладко потянулась. Потом направилась в ванную — освежающий душ помог окончательно проснуться. После завтрака и таблетки от головы стало заметно лучше: уже через десять минут неприятные ощущения почти прошли.

Напоила Кокоса свежей водой, насыпала ему корма — он благодарно мурлыкнул в ответ. Пока переодевалась, вдруг зазвонил телефон. На экране высветилось: «Лесков».

— Варвара, здравствуй, — прозвучал его голос.

— Здравствуй, — ответила я, поспешно застёгивая кофту.

— Не против, если довезу тебя до больницы?

— Ну… Рановато ещё, — протянула я. — Что мне там делать почти час в одиночестве? — И тут же предложила: — А хочешь, заезжай ко мне?

— Хорошо.

— До встречи, — улыбнулась я, завершая звонок.

Краем глаза заметила, что Кокос уселся на стуле, замурлыкал и уставился на меня своими большими глазами.

— Что смотришь? — усмехнулась я, обращаясь к коту. — Сейчас кое‑кто приедет, так что не пугайся, ладно?

Пока Семён ехал, я уселась за стол и принялась подправлять макияж — хотелось выглядеть хоть чуточку увереннее, будто это могло скрыть, как сильно я волнуюсь.

Вдруг послышались лёгкие стуки в дверь. Сердце ёкнуло, и я поспешила открыть.

— Проходи, — сказала я, чуть улыбнувшись Семёну.

Он зашёл и окинул меня таким добрым, почти ласковым взглядом, что я на секунду замерла, забыв, как дышать. В груди что-то сладко сжалось.

Из соседней комнаты тут же донеслось знакомое шипение.

— Надеюсь, он не расцарапает мне ногу? — с усмешкой спросил Семён, покосившись в сторону комнаты.

— Не должен, — с улыбкой ответила я. 

Кокос медленно, боком, словно крадучись, стал подбираться к Семёну. Шерсть дыбом, зрачки расширились — настоящий маленький хищник.

— Не бойся, я тебя не трону, — тихо проговорил Лесков.

— Семён, пойдём, ты мне поможешь, — позвала я его.

— Хорошо… Пойдём, — он выпрямился и последовал за мной.

И тут, сама не понимая, что на меня нашло, я вдруг схватила его за руку — крепко, но осторожно, будто боялась, что он исчезнет, если не буду держать. Потянула в спальню, где на столе лежали те самые материалы, которые он дал мне во время нашей ночной смены.

Мы остановились возле стола, и я принялась лихорадочно искать нужный лист, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Помнишь, ты мне давал эти материалы? — спросила я, наконец отыскав стопку бумаг.

— Помню, — кивнул он, чуть наклоняясь, чтобы рассмотреть, что я держу в руках.

— Я тут немного не разобралась… Можешь объяснить? — призналась я, слегка морща нос от смущения.

— Конечно, давай посмотрим, — спокойно ответил он и тут же всё разложил по полочкам: чётко, понятно.

— Спасибо большое, — искренне выдохнула я, чувствуя, как с плеч сваливается тяжёлый груз.

Он лишь кивнул, будто это было пустяком.

— А ты чего так рано? С чего вдруг решил меня подвезти? — не удержалась я от вопроса.

Он помолчал немного, словно подбирая слова.

— Ну… Я уезжаю в другой город по работе. Решил, пока есть время, тебя подвезти.

«Уезжаю в другой город…» — эта фраза повисла в воздухе, и на душе вдруг стало так тоскливо, будто кто-то аккуратно, но сильно сжал сердце.

— А… На сколько ты уезжаешь? — всё-таки решилась спросить я, боясь услышать ответ, но ещё больше боясь не узнать.

Семён задумался, потёр подбородок.

— На дня три, наверное.

— Понятно, — протянула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось.

— Может, чаю? Времени ещё много, — предложила я, отчаянно желая хоть немного продлить это утро.

— Не откажусь, — улыбнулся он.

— Вот и замечательно, — я и сама была не против чего-нибудь горячего, чтобы согреть не только руки, но и эту внезапно ставшую прохладной душу.

На кухне я поставила чайник и села за стол. Семён задумчиво уставился в потолок, будто там были написаны ответы на все вопросы.

Из коридора снова донеслось шипение — Кокос вышел из комнаты и снова направился к нам, шерсть всё ещё стояла дыбом, а глаза были огромными, как блюдца.

Семён тихонько хмыкнул, присел на корточки и протянул руку, стараясь не делать резких движений.

Кот остановился, настороженно принюхался, потом медленно, шаг за шагом, подошёл ближе. Семён замер, давая ему время привыкнуть. Наконец Кокос осторожно ткнулся носом в его ладонь, будто проверяя, можно ли доверять.

Я сидела и улыбалась, чувствуя, как эта маленькая сцена немного разгоняет грусть.

Чайник засвистел, и я поспешно поставила на стол две чашки.

— С сахаром или без? — спросила я, будто этим простым вопросом могла разогнать неловкую тишину.

— Без, — ответил Семён, по‑прежнему не сводя глаз с Кокоса. Тот замер, будто позировал для обложки журнала.

Кокос неторопливо подошёл ко мне, уткнулся носом в ногу и замурлыкал — так громко, что, казалось, заглушал даже шум улицы за окном.

Я сделала осторожный глоток — горячо, почти обжигающе.

— А что там с твоими соседями? — бросила я, чтобы не молчать.

Семён скривился, будто вспомнил что‑то особенно неприятное.

— Всё так же. Сегодня ночью кто‑то выяснял отношения, потом врубили музыку.

— Как ты это терпишь? У меня от одной мысли голова гудеть начинает.

Он пожал плечами, словно речь шла о чём‑то совсем обыденном — вроде перегоревшей лампочки.

— Привыкаешь. Сначала злишься, потом просто учишься не слышать.

Мы ненадолго замолчали. Время от времени Семён спрашивал про Кокоса или заводил разговор о чём‑нибудь совсем будничном — о погоде, о пробках.

А Кокос крутился возле нас: то подбросит игрушечную мышку, то коротко мяукнет, будто требовал внимания, то начнёт тереться о ноги Семёна, выписывая бесконечные восьмёрки.

— Так, ну хватит... Хватит об меня тереться, — добродушно проворчал Семён, слегка отодвигая ногу, но в глазах у него мелькнула улыбка.

Кокос замер, уставился на него с видом обиженного аристократа — будто ему только что отказали в законном праве на ласку — и мяукнул ещё раз, теперь уже тише, почти жалобно.

Я глянула на часы и тихо вздохнула.

— Лесков, поехали? Через полчаса мне уже надо быть в больнице.

— Поехали, — спокойно кивнул он.

Я быстро сполоснула чашки, схватила сумку и ключи. Мы уже почти вышли, когда Семён вдруг наклонился и на секунду почесал Кокоса за ухом. Тот тут же зажмурился и замурлыкал с удвоенной силой.

— Ну вот, теперь можно ехать, — хмыкнул Семён.

Мы вышли из подъезда — и прямо в лицо ударил холодный дождь. Капли летели косо, будто кто‑то швырял их горстями.

— Пойдем быстрее! — крикнул Семён, усмехаясь, и первым рванул вперёд.

Я накинула капюшон. Вода всё равно пробиралась под одежду, холодила кожу.

Усевшись в машину, мы сразу тронулись. Дворники заскрипели, разгоняя воду по стеклу, мотор ровно загудел, и город за окном поплыл мокрыми огнями.

— Ну что, — бросил Семён, поглядывая на дорогу, — день обещает быть занятым.

— Главное, чтобы без сюрпризов, — усмехнулась я, устраиваясь поудобнее.

Мы доехали до больницы, попрощались. Зайдя в здание, я ещё пару секунд простояла, глядя вслед Семёну, пока его машина не скрылась за углом. В груди тихонько ёкнуло — лёгкая грусть.

Зайдя в кабинет не успела я толком снять куртку, как вдруг заглянул Сергей Евгеньевич — ровный, собранный, с этой своей фирменной строгостью, от которой в первые недели хотелось съёжиться, а теперь она почему-то придавала уверенности. Сегодня он не тратил время на лишние слова.

— Варвара, давай без раскачки, — коротко бросил он, протягивая мне папку с историями болезни. — У нас обход через десять минут. Сначала палата 312 — там послеоперационный пациент, следим за динамикой. Потом 315 — подозрение на кишечную непроходимость, нужно перепроверить симптомы. И не забывай: при осмотре обращай внимание не только на цифры, но и на то, как человек себя ведёт. Иногда взгляд скажет больше, чем температура.

Мы шли по коридору, и я старалась идти в его темпе — не слишком быстро, чтобы не мельтешить, но и не отставать. Он не делал вид, что меня нет, но и не нянчился: задавал вопросы, не дожидаясь, пока я сама что-то замечу: «Что видишь?», «Какие отклонения?», «Что бы сделала дальше?». Я отвечала, иногда запиналась, подбирая слова, но он не торопил — просто слушал, кивал, иногда добавлял что-то своё, короткое и точное, как скальпель.

В палате 312 пациент лежал спокойно, шов выглядел нормально, температура была в пределах нормы. Я аккуратно записала показатели, проверила дренаж, отметила динамику. Сергей Евгеньевич стоял рядом, наблюдал, потом чуть наклонил голову:

— Хорошо. Но не забывай про профилактику тромбозов. У таких пациентов это критично. Добавь в назначения компрессионные чулки и контроль коагулограммы.

Я быстро дописала, чувствуя, как внутри всё подтягивается: не «я пытаюсь», а «я делаю».

Дальше была палата 315. Пациент морщился при каждом движении, живот был напряжён, перистальтика вялая. Сергей Евгеньевич провёл осмотр, проверил симптомы, потом повернулся ко мне:

— Что думаешь?

Я сглотнула, но голос не дрогнул:

— Картина похожа на кишечную непроходимость. Нужна срочная консультация хирурга и, возможно, проведение КТ для уточнения диагноза. Пока что следует ограничить пероральное введение и начать инфузионную терапию.

Он чуть приподнял бровь, будто оценивая не столько ответ, сколько уверенность в нём.

— Верно. Оформляй направление на КТ. Я проверю твои записи. И помни: в таких случаях каждая минута на счету.

Пока я бегала по кабинетам, оформляла бумаги, договаривалась с рентгенологией, Сергей Евгеньевич стоял в дверях ординаторской, просматривал другие истории, делал пометки. Когда я вернулась, он коротко кивнул:

— Всё чётко. Без лишней суеты. Так и надо.

Внутри всё вдруг расправилось, как туго скрученная пружина. Не бурная похвала, не аплодисменты — просто спокойное «всё чётко». И этого было достаточно.

Затем направилась в столовую, наскоро перекусила — и снова за работу, будто и не было этой короткой передышки.

Через пару минут я стояла у кровати пациента и чувствовала, как внутри всё гудит — не от страха, а от напряжения, будто натянутая струна. Пациент — мужчина лет пятидесяти, после аппендэктомии, состояние стабильное, но сегодня температура поднялась до 37,8, и в ране появилась лёгкая гиперемия. Я смотрела на эти цифры, на покраснение, на вялость пациента — и понимала: надо что-то делать. Но что?

Сергей Евгеньевич стоял чуть позади, не вмешиваясь. Он вообще сегодня держался так, будто растворился в фоне: не подсказывал, не торопил, просто наблюдал. И это было даже сложнее, чем если бы он сыпал вопросами.

— Ну, Варвара, — наконец спокойно произнёс он, скрестив руки на груди. — Что думаешь?

Я сглотнула, но не отвела взгляд. Я его не боялась — просто очень не хотела ошибиться.

— Температура субфебрильная, но на третьи сутки после операции это уже повод насторожиться. Плюс покраснение в области шва… Я бы усилила наблюдение: контроль температуры каждые четыре часа, осмотр раны дважды в день. И, наверное, стоит взять общий анализ крови — посмотреть лейкоциты, СОЭ. Если будет рост — подумать про антибиотики.

Он чуть наклонил голову, будто взвешивал каждое слово.

— А почему не назначаешь антибиотики сразу? Проще же перестраховаться.

Я на секунду задумалась. В голове крутились лекции про антибиотикорезистентность, про то, что нельзя колоть «на всякий случай».

— Потому что если начать без показаний, мы только навредим. Сначала нужно понять, есть ли действительно инфекция. Если лейкоциты в норме, а температура снизится — возможно, это просто реакция организма. А если будет рост — тогда да, нужна терапия.

Сергей Евгеньевич кивнул. Не бурно, не восторженно — просто коротко, как будто ставил галочку.

— Хорошо. Твои действия логичны. Назначай контроль температуры, осмотр, ОАК. И добавь С‑реактивный белок — он быстрее покажет воспаление. Антибиотики пока не трогай. Если через шесть часов температура не снизится или анализы покажут воспаление — придёшь ко мне, обсудим тактику.

Я кивнула.

Пока я заполняла назначения, Сергей Евгеньевич стоял рядом, просматривал историю болезни, иногда поправлял формулировки — не потому что я ошиблась, а чтобы было чётче, лаконичнее, по стандартам.

— Запомни, Варвара, — тихо сказал он, когда я закончила. — В хирургии ты всегда будешь сталкиваться с неопределённостью. Не бывает идеальных анализов, не бывает стопроцентных признаков. Твоя задача — не угадать, а действовать по алгоритму, опираться на данные и не поддаваться панике. Сегодня ты справилась.

Я подняла глаза, посмотрела на него. В его взгляде не было ни похвалы, ни снисхождения — только спокойная уверенность, будто он знал с самого начала, что я смогу.

— Спасибо, Сергей Евгеньевич, — сказала я, и в этот раз в моих словах не было ни дрожи, ни отчаяния, только твёрдость.

Он чуть усмехнулся, почти незаметно:

— Не благодари. Ты сделала свою работу.

Я снова кивнула

— Варвара, на сегодня всё.

— Хорошо, до свидания.

Он кивнул. Я направилась в кабинет, надела куртку, накинула сумку и пошла по коридору — тёплый свет мягко ложился на стены, скрашивая будничную серость.

На улице уже стемнело, в небе серебрилась луна, и неспешно побрела домой, понемногу сбрасывая с себя груз прошедшего дня.

Я решила позвонить Дженни.

— Привет… — отозвалась она таким вялым голосом, что у меня внутри всё сжалось.

— Дженни, ты в порядке? Голос совсем без сил, — тут же занервничала я.

— Ой… Варь, я заболела.

На мгновение повисла тишина. Тревога кольнула под рёбра, а на душе снова стало тяжело — точно как с утра.

— Что с тобой? Температура?

— Да, есть немного.

— Хочешь, я приду? — выпалила я, не раздумывая.

— Если можешь… Приходи, пожалуйста. Буду рада.

— Хорошо, Дженни, жди. Я скоро.

Сначала нужно было домой — поесть, покормить кота, переодеться, а потом сразу к Дженни.

В квартире я всё сделала на автомате, будто на ускоренной перемотке, и тут же выскочила обратно.

Дойдя до её подъезда, поднялась на третий этаж, постучала. Послышались неторопливые шаги.

— Дженни! — крикнула я, едва дверь приоткрылась.

Она стояла передо мной — бледная, с усталыми глазами, но тут же улыбнулась.

Мне так хотелось её обнять, но я сдержалась: болеть сейчас точно нельзя.

— Варя, я так рада тебя видеть, — выдохнула она.

— И я, — ответила я, торопливо разуваясь.

Мы прошли на кухню, и я замерла: на столе стоял небольшой букетик белых роз.

— Дженни? — я улыбнулась, не скрывая любопытства. — Откуда они?

— Ну… — она чуть замешкалась, будто подбирая слова, — Артём подарил.

— Артём! — улыбка сама расплылась по лицу, но Дженни тут же осадила меня:

— Так, Варь, даже не думай ни о чём.

— Ну как же не думать? — я хитро прищурилась, присаживаясь на табурет и подперев щёку ладонью. — Белые розы… Это ведь не просто так. Артём явно старается.

Дженни фыркнула и, покачав головой, потянулась за кружкой с чаем — руки у неё слегка дрожали, а голос звучал чуть хрипловато:

— Да брось, Варь. Он просто зашёл, принёс лекарства, вот и прихватил цветы. Обычная вежливость.

— Вежливость? Да он, наверное, полгорода объездил, чтобы найти именно белые. Ты хоть видела, как он на тебя смотрит?

Дженни покраснела и тут же уткнулась в кружку, пряча взгляд.

— Не выдумывай, — пробурчала она.

И в этот момент в тишине квартиры тихо завибрировал телефон Дженни. Она покосилась на экран, потом на меня — и покраснела ещё сильнее.

— Это он… Написал. Спрашивает, как я.

Я подняла брови, стараясь сохранять серьёзное лицо, но уголки губ всё равно расползались в улыбке.

— Ну? Чего сидишь? Ответь.

Она закусила губу, быстро напечатала что‑то, отправила и выдохнула.

— Ответила.

— И? — не унималась я.

— И… Он написал, что завтра снова зайдёт.

Тогда я положила свою руку на руку Дженни, я чувствовала, как бьётся её пульс под моей ладонью. Она всегда была такой сдержанной, но в этот момент я видела в её глазах что-то особенное.

— Дженни, я знаю, что Артём к тебе неравнодушен. Он не просто так дарит тебе цветы и заботится о тебе.

Она попыталась отмахнуться, но я видела, как её щёки заливает румянец. Она либо отнекивалась, либо молчала, но её улыбка выдавала все её настоящие чувства.

Я просидела у Дженни почти час. Наш душевный и весёлый разговор создавал особую атмосферу — по ней было видно, как она радуется моему приходу.

Уходя домой, она искренне улыбалась и благодарила меня за то, что я пришла. Да и я сама была рада нашей встрече.

Идя по улице, я вдыхала свежий осенний воздух, чувствуя, как холодный ветерок касается лица.

Войдя в квартиру, я сразу же вспомнила Лескова: как он пытался познакомиться с котом — аккуратно, не спеша. Как старательно объяснял мне материал, будто от этого зависела его судьба. И как неожиданно я схватила его за руку — резко, совершенно неожиданно даже для себя...

Щеки тут же запылали, и улыбка сама собой озарила моё лицо.

Затем, быстро справившись с делами, я легла спать, вспоминая этот приятный день и тепло от нашей с Дженни беседы.