1.
…каждый вечер вместе со сном мы умираем, и каждое утро при пробуждении – это новое рождение. Марсель Прюст.
Тонкий звон колокольчика бьет по ушам, заставляя вынырнуть из сна. Сокол проснулся как всегда, резко, единым слитным движением приходя в себя, мгновенно ощущая все свои члены, каждую мышцу своего сильного тела, каждую жилку. Волна звуков, запахов и ощущений навалилась на него разом, наводняя мозг информацией, сразу напоминая кто он и где.
Если бы кто-то смотрел на Сокола со стороны, он не заметил бы перемены: все так же дремал Великий Правитель Ганнона, облокотившись на парчовые подушки, расшитые шелком и золотом, все так же спокойно лежали его унизанные перстнями пальцы на драгоценных тканях его одежды, не дрогнул ни единый мускул его опаленной яростным солнцем пустыни кожи. Но Сокол не спал. Одним движением вынырнув из сна, он привычно вслушивался: не скрывается ли за трелями певчий птиц, пленниц клеток из слоновой кости, шорох меча, выскальзывающего из ножен, не звучит ли среди осторожных шагов пышногрудых рабынь плавной поступи подосланного убийцы, не услышит ли он за нежным шепотом напоенного ароматами левкоев ветра тонкий свист отравленной стрелы?
Нет, полно тебе, Сокол, кто сможет покуситься на твою жизнь? Кто посмеет поднять на тебя руку, даже помыслить о твоей смерти страшатся враги твои! Не ты ли своими руками разрушил Восточный Гиппо-Зарит, выстроив башни из отрубленных голов его защитников? Не ты ли вырезал южные города, наполнив их пересохшие арыки кровью так обильно, что виноградные лозы, всегда дарившие лучшее белое вино, радовавшее душу и опалявшее сердце, покраснели, став багряными и тяжелыми? Не твоя ли тяжелая конница затоптала последних непокорных северян, что грозили твоей Империи своими зазубренными топорами, предпочитая смерть рабству? О, смерти у тебя было много! Ее тебе было не жаль! Да и рабов в твоей Империи хватало. Зачем тебе непокорные северные мужчины, что слишком высоко ставили свою честь? Зачем тебе их грубые и белесые женщины, что умели любить лишь своих мужей? Не жалко было твоей коннице даровать им такую желанную свободу. И если встретит их за смертной чертой кто-то, кроме Хранительницы ада, страшной Сфирет, то пусть возблагодарят милостивого Правителя Ганнона за дарованную смерть!
Не ты ли совсем недавно расправился с последним своим врагом, непокорным Шагабаримом, в чьей стране до сих пор царствовали жрецы Смерти, ежедневно пожиравшие человеческое мясо? Не ты ли прошелся по жертвенным ступеням их главного Алтаря, по камням, что почернели от пролитой на них крови, под теми сводами, что слышали последние крики твоего отца, казненного здесь? Не ты ли смеялся над когда-то могучими жрецами, когда они валялись у тебя в ногах, умоляя о смерти? О нет, ты не даровал им смерть! Уже дважды луна вырастала и убывала, но ни один из этих псов еще не умер, умело поддерживаемый твоими любимыми палачами на грани смерти, еще не все муки ада испытали они, еще не все сошли с ума, вырывая собственные кишки и пожирая их вместе с дикими голодными псами!
Не ты ли каждый день смотрел на то, что когда-то было сильным и полным жизни телом повелителя Шагабарима, на куски гниющей плоти, что по твоему приказу были прибиты над всеми семью вратами в твой священный город, столицу Империи? Не его ли жена, волоокая Диала, каждый вечер танцевала для тебя, предлагая свое тело, и каждую ночь умоляла взять ее на скользящих шелковых тканях, раздвигая свои стройные ноги, зная, что если ты откажешь ей, то в ту же ночь сладость ее лона познают солдаты, что проводят ночи на стенах города, неся дозор?
Не было врагов у тебя, гордый Сокол, всех уничтожил ты и покорил, и твоя Империя второй месяц праздновала последнюю твою победу, разливая на перекрестах драгоценные вина, что хранились в подвалах дворца Шагабарима, насилуя его придворных дам, что привыкли носить золото и парчу и славились своим распутством и презрением к черни. А теперь эта чернь имела их, не снимая парчовых платьев, что вынесли воины из объятых пламенем палат Шагабарима и разбросали по столице – бери, кто хочет!
Пусть празднуют воины, пусть радуется чернь, твой народ заслужил это. Пусть и они отведают радость победы. Только ты знаешь, что еще несколько дней, и суровые законы твоей Империи снова превратят беснующуюся толпу в верных рабов, снова наденут на хищников, упивающихся кровавым пиром, ошейники и намордники. И снова вернется в твою Империю, могучий Сокол, спокойствие и тишина.
Ты и себе позволил передышку, ты скинул тяжелую броню, что натерла твои сильные плечи, ты смыл с себя пот и кровь, кто знает, свою или чужую, ты позволил стройным рабам умастить свою кожу ароматными маслами, от которых с непривычки кружилась голова, ты приказал пировать во дворце, каждый вечер горстями раздавая перстни с смарагдами и яхонтами, одаривая своих солдат лучшими рабынями и покорными мальчиками, раздавая золото и жемчуга. Ты ел изысканные яства, облитыми жарким жиром пальцами хватая прозрачные виноградины с блюда, запивая разбавленным вином и тягучим гранатовым соком, что, стекая по подбородку, пачкал белоснежную парчу.
Скоро, скоро вновь опустеют пиршественные залы, скоро ты вновь утонешь в делах своей огромной Империи, устраивая изобильные пиры лишь для послов да гостей из еще не покоренных тобой государств. А пока что ты праздновал.
Сокол лениво поднял веки, и царившая в зале тишина мгновенно взорвалась приветственными криками: Великий Правитель Ганнона открыл глаза, возвращаясь из охватившей его сладкой дремоты на пир!
И сразу же, повинуясь единственному движению твоего унизанного драгоценными перстнями пальца на зал с белоснежными колоннами и драгоценным полом, выложенным плитками лапис-лазури, камня, из которого гордый предок Шагабарима когда-то сделал гробницу для своего рода – разве мог ты не смеяться над ним, выложив такими же драгоценными плитками пол, по которому топчутся ноги твоих рабов! – обрушилась музыка. Нежные лиры соседствовали с тимпанами, и барабаны стучали то тихо, то громко, то возбуждая горячую кровь, то успокаивая ее бешенный гон. Звенели нежные сагаты на пальцах танцовщиц, что будто дэви из прекрасных сказок вдруг соткались из воздуха в центре зала, едва слышно, будто звон ручья, пели бола – колокольчики из серебра, что украшали браслеты на ногах разносивших вино и еду рабынь.
О, как прекрасны были эти хрупкие танцовщицы, как изгибались их тела в страстном танце! Ты видел, как горят алчным огнем глаза твоих воинов, что сидели вокруг, обнимая рабынь и раскрасневшихся от вина мальчиков-рабов. Сокол знал, что стоит танцовщицам ускользнуть из зала, как их расхватают жадные руки, срывая с них легкую ткань.
Соколу не жалко было ничего для своих воинов. Каждая из танцовщиц получит щедрую награду за каждого воина, что наполнит ее лоно своим семенем, каждый раб будет вознагражден за жаркие стоны наслаждения, вырвавшиеся из горла его воинов. В Империи Сокола верные слуги получают щедрую награду, а врагам такой же щедрой рукой отмеряется смерть.
Дым возженных курильниц мешался с дымом костров, что горели за стенами дворца, согревая и радуя тех, кого не смог вместить пиршественный зал. И тонкие силуэты танцевавших девушек сливались с обрывками дыма, заставляя терять голову и задыхаться от желания.
Но ты, Сокол, ты знаешь, что ни одна из этих дев не сравнится по сладости с главным гранатом, с главным сокровищем, что заполучил ты во дворце Шагабарима, с полногрудой Диалой, чья кожа была мягче нежной шерстки едва родившихся жеребят, чьи глаза были глубже колодца в пустынном оазисе, чьи зубы были белее горных вершин непокорного когда-то севера, чья страсть была пьянее древнего вина, что стало от старости густым, как свернувшаяся кровь , а стоны – слаще дикого меда.
О, прекрасная Диала! Не ты ли привыкла спускаться с украшенного жемчугом паланкина, наступая вышитой золотой нитью туфлей на спины покорных рабов? Не ты ли смеялась, стреляя из изящного лука в воинов Сокола, привязанных к столбам? Не ты ли приводила в свои покои могучих рабов, а потом, устав от страсти, смотрела, как твои евнухи взрезают им горло, ибо царица Шагабарима должна быть беспорочна и безупречна?
Не ты ли теперь стонешь под Соколом каждую ночь, развратно и хрипло, раздвигая ноги и выгибая спину? Не ты ли целуешь ноги того, кто разрубил тело твоего супруга, даровавшего тебе власть над жизнью и смертью своих подданных? Не ты ли умоляешь, раскрыв алые губы, что касались лишь золотых чаш, втолкнуть в свой развратный рот его член? Не ты ли танцуешь для Сокола каждый вечер, каждый вечер соблазняя его и выпрашивая себе еще один день жизни царственной шлюхи? Потому что знаешь, что теперь от шлюхи на дорогих шелках до шлюхи в солдатских казармах тебя отделяет лишь одно слово Сокола.
И Сокол каждый вечер смотрит на твои танцы, каждый вечер ты дурманишь его голову, и он снова зовет тебя в свои покои и страстно любит тебя всю ночь, с наслаждением слушая твои хриплые стоны, принимая твои ногти, что царапают его спину в порыве страсти.
Сокол, Сокол! Что тебе в этой женщине, что тебе в этом исчадье ада? Зачем нужна тебе ведьма, чьи руки обагрены кровью не меньше, чем твои руки бывалого воина? Разве не слышал ты, что она любила этими нежными руками резать лица красивых рабынь, что приглянулись ее супругу? Разве не знаешь, что она вырезала неродившихся младенцев из утроб тех, что сумели понести от ее повелителя? Сокол, очнись, прогони эту шлюху из своих покоев, вернись к своим воинам! Мало ли сладких рабынь есть в твоем дворце? Мало ли юных мальчиков в твоих казармах? Выбери любого, и любой полюбит тебя! Тебя ли не любить твоим рабам, Сокол?
Слышал Сокол ропот своих воинов, знал об их недовольных взглядах, знал, что скоро чья-то умелая рука вонзит кинжал в тонкую шею проклятой царицы, избавляя Правителя Ганнона от дьявольского наваждения. И потому велел стеречь царицу. Не насытился еще Сокол ее порочными ласками, не устал от ее хриплого шепота и жарких губ.
Но сегодня, глядя на входившую в зал Диалу, вдруг подумалось Соколу: не пора ли схватить эту ядовитую гадину, не пора ли швырнуть ее со стены в морскую глубину, чтобы черные волны поглотили ее, принимая жертву, на радость ратным братьям?
А Диала, не зная о сгустившейся над ней грозой, вышла в центр. Горда была царица Шагабарима, с презрением смотрела она на тех, кто завтра будет рвать ее тело, насмехаясь над ее падением. Уверена была ядовитая демоница, что Сокол в ее руках.
Тихо скинула она покрывало на сверкавший синими сполохами пол, и ахнули все, кто сидел в пиршественном зале. Ах, как красива была Диала! Нет, не слабым был Сокол, не лег гордый Повелитель под ноги обычной девки, лишь обряженной в шелка! Нет, такой красоте покорился бы каждый! Никто не устоял бы перед ее шелковой кожей, перед ее высокой грудью и тонкой талией, перед ее развратным лоном, прикрытым свешивавшимися с тонкой цепочки на бедрах драгоценными камнями… Нет, могучий Сокол был и правда силен, раз мог устоять перед этой демоницей, еще не положил к ее стройным ногам свою Империю!
Диала танцевала, и все мужчины в зале смотрели лишь на нее. Соколу же, имевшему ее каждую ночь, уже наскучили ее танцы, и он незаметно оглядывал своих воинов. Все они – его братья, все они спиной к спине сражались со своим повелителем, ведь пред смертью все равны. Сегодня же им можно было праздновать, забыв обо всем, сегодня им можно было желать ту, что принадлежала самому Соколу
И лишь в одних глазах не увидел Сокол желания. Лишь одни глаза смотрели на завораживающий танец Диалы с раздражением, будто ждали подвоха.
Урсус, молодой охранник Сокола, что стоял на вытяжку за его правым плечом… Конечно, Сокол знал, что не он один охраняет его покой, что на этом пиру есть и другие глаза, что трезво смотрят вокруг, не замечая нежных рабынь и сладких вин. Даже в чаду самого веселого застолья Сокол не позволил бы себе забыть об охране.
Но Урсус… Этот юноша стал уже привычным в жизни Сокола, как любимый плащ, что согревал в ночных вылазках, как любимый конь, что не подводил в самом пекле битвы… Урсус был верным, как конь, как пес, что сидит у ног своего хозяина и охраняет его, не обращая внимания ни на что, кроме своего господина и его защиты. Урсус был высок и силен, его молодое тело было натренировано в боях и отражениях тайных атак. Сколько раз пытались подослать к Соколу убийц? И ни один из них не прошел через Урсуса. Сколько раз в разгаре битвы самым страшным было место около Сокола, ибо все знали – убей Правителя, и войско его дрогнет? И всегда этот молчаливый воин стоял рядом. Рядом и чуть впереди, закрывая Сокола своей спиной.
Сокол привык к нему. И хотя Урсус был не так высок, как Сокол, его руки и плечи не бугрились такими же мощными мышцами, но был он гибок и быстр, ловок и сметлив, и хорошо владел оружием. А главное – он был верен Соколу. Он и сам был подобен хорошо отточенному мечу в его руке, беспрекословно повинуясь движению брови, одному взгляду.
Были ли слуги вернее Урсуса?
Были, ведь Сокол был и правда хорошим правителем, щедрым к друзьям и жестоким к врагам.
Сокол незаметно следил за своим телохранителем, подмечая полный тяжелой ненависти взгляд, которым следил Урсус за танцующей перед повелителем змеей. Сокол видел, как побелели костяшки пальцев, что сжимали верный меч – лишь охране дозволено было находится на пиру с оружием, видел, как напряжено тело его верного пса: тот и сейчас, в разгар пира и в окружении друзей делал то, для чего был рожден – охранял своего господина.
Урсусу не нравилась Диала. Да она много кому не нравилась, хотя мало кто отказался бы подмять под себя ее жаркое тело. Но Урсус был из тех, кто видел в ней угрозу. Сокол усмехнулся: ему порой становилось обидно, что его друзья всерьез думали, что для него может быть опасна женщина.
Но в одном друзья его были правы: не стоило так долго задерживать Диалу в своих покоях. Пожалуй, стоило бы познать ее последний раз и отдать солдатам.
Сокол не хотел признаваться в этом самому себе, но он опасался Диалу, подумывая над тем, чтобы позволить гордой царице покончить с собой, дабы избежать позора. И дело было не в жалости. Просто Сокол уже смог сам познать власть, которую эта демоница брала над мужчинами. Что стоило ей одурманить одного из его воинов? А воинами своими Сокол дорожил.
Сокол неторопливо встал, и музыка мгновенно затихла.
- Пируйте, братья мои, - громко сказал он, поднимая последнюю чашу. – Сегодня все здесь – для вас, и мой дворец сегодня – ваш дворец!
Его слова встретили радостными криками. Воины тоже знали, что череда пиров скоро закончится, и они снова вернутся в привычный суровый мир. Но сегодняшняя ночь принадлежала им: тонкие вина и нежные рабыни, изысканные яства и прекрасная музыка – сегодня сам Сокол желал порадовать своих воинов!
- Приведи ко мне Диалу, - негромко приказал Сокол старому слуге, что ждал его у выхода из пиршественного зала. Старик кивнул, и Сокол успел заметить, как напряглись желваки на лице всегда молчавшего Урсуса. Не удержавшись, Сокол хлопнул своего верного телохранителя по плечу, - Радуйся, Урсус! Сегодня будет ее последняя ночь в моих покоях!
И поймал благодарный блеск серых глаз, полных расплавленного серебра.
***
В личных покоях Правителя Ганнона царил бархатный полумрак, едва рассеиваемый тусклым светом треножников с тлеющими благовониями. Мягкий аромат пропитывал сумрак комнат, навевал негу на уставшую от шума голову, расслаблял натруженные многими годами войны мышцы. Сокол глубоко вздохнул, лениво стаскивая с плеч тяжелую от вышивки и драгоценных камней рубаху. Он встряхнул гривой серых волос, пронизанных кое-где серебряными нитями седины, снимая тяжелый венец, украшенный жемчугом и сапфирами, выпутывая из волос нити жемчуга. Он вынул из ушей драгоценные серьги, свисавшие гроздью жемчужины и рубины и расстегнул красивый, но неудобный пояс с кованной из золота пряжкой. По поясу плыли вышитые золотом хищные соколы, и кровавыми гранатами горели их жестокие, яркие глаза.
Сокол мог бы щелкнуть пальцами, и юные рабыни помогли бы ему избавиться от церемониальных одеяний, но Правитель Ганнона уже устал от толпы, что ловила каждый его взгляд и торопилась услужить своему господину. Нет, сейчас Сокол хотел лишь тишины и покоя до того, как в его уединение ворвется соблазнительная и страстная Диала.
Сокол хмыкнул, мельком бросив взгляд на застывшего у дверей Урсуса. Может, и правда, позвать кого-то из рабов да и приказать не приводить сегодня ночью эту фурию, что высасывала из мужчины все силы своими развратными губами и бедрами?
Сокол вдруг представил, какой радостью вспыхнули бы глаза Урсуса, отдай он такой приказ. Кстати, какие там у него глаза? Черные, как ночь? Или медовые, сводящие с ума своим теплом и лаской? Или синие, будто ласковое небо в знойный полдень? Сокол посмотрел на своего слугу пристальней, но юноша стоял в тени, и не видно было его глаз.
Сокол хмыкнул, устраиваясь на шелковых подушках резного изголовья. Нет, не отдаст он приказ не приводить Диалу, не откажется от последней ночи с тигрицей Шагабарима. Слишком велико было наслаждение иметь на ложе ту, что когда-то была царицей злейшего врага, слишком тешила самолюбивое сердце мысль о том, что она кончает под ним так, как не могла со своим супругом, с тем, кому когда-то отдала свою жизнь и сердце.
Тихий стук в дверь вырвал Сокола из сладких грез. Его тигрица стояла за дверью, готовая принимать его семя, готовая снова лечь под него, лишь бы прожить царицей еще один день. Сокол лениво крикнул:
- Входи!
Скрипнула едва слышно дверь, впуская тяжелый аромат речных кувшинок - уже ставший привычным спутником страстных ночей запах Диалы.
Если бы Сокол не умел и в ночном шорохе ткани услышать тонкий свист стрелы, не был бы он великим воином, что смог разбить своих недругов силой своего оружия. Он резко крутанулся на ложе, взмахнув тяжелым шелковым покрывалом, в котором запуталась тонкая стрела. Мельком взглянув на нее, Сокол отметил тонкое жало, явно обмазанное смертельным ядом.
Умелый убийца никогда не рассчитывает поразить свою жертву с первого удара, после первой стрелы всегда летят другие, чтобы добить раненного врага или подловить слишком ловкого.
Но Сокол уже ушел с линии полета стрел, уже подхватился на ноги, схватив со стола свой кинжал с тяжелой, украшенной огромным рубином рукоятью. Его верное оружие висело на стене, и не было времени взять его, ощущая рукой привычную и надежную тяжесть. Успеет ли он добраться до него, прежде чем убийца сделает второй шаг?
Дверь, в которую должна была проскользнуть тонкая фигура Диалы, широко распахнулась, впустив в покои несколько темных фигур. Приглушенный свет тускло блеснул на обнаженном оружии.
Сокол успел усмехнуться: все же его противник высоко оценил его навыки, шутка сказать, такая толпа против одного.
Но Сокол не был один. Вспышка света пронеслась перед глазами, и первый из нападавших, что поднял тонкий лук, собираясь расстрелять замершего перед ним Сокола, не успев издать ни звука, рухнул на пол, заливая шкуры черной в полумраке кровью.
Верный Урсус ничем не выдал своего присутствия, пока противник не обнаружил себя. Сокол невольно залюбовался быстрыми движениями меча, стремительно рубившего растерявшихся убийц. Быстро удостоверившись, что ему подарили пару мгновений, Сокол бросился к стене, снимая с золотых крюков висевшие там мечи, боевой длинный и короткий, более удобный в ближнем бою в тесных коридорах дворца. Когда он повернулся к дверям, там уже кипел бой. Урсус один противостоял десяти одетым в черное мужчинам, стремительно прорубая себе проход к дверям и не давая нападавшим и шанса отвлечься на Повелителя. Но Сокол не собирался ждать, пока его верного воина зарубят наемные убийцы, с рычанием бросаясь в схватку. Быстро оттеснив противника ко входу, Урсус с силой надавил на дверь, захлопывая тяжелые створки. И с другой стороны в дверь мгновенно ударилось что-то тяжелое.
- Повелитель, - хрипло сказал Урсус, тяжело переводя дыхание.
- Цел? – быстро спросил Сокол, переворачивая мертвое тело, лежавшее на полу.
- Да, - Урсус никогда не был многословен. – Повелитель, во дворце предатели.
Сокол устало кивнул.
- Да уж понял. Демоны!... – застонал он, запуская руку в растрепавшиеся волосы. – Мои братья…
Что сейчас происходит во дворце? Разумеется, Сокол понимал, что предатели не могли захватить всю столицу, пробравшись лишь во дворец. Но там, в пиршественной зале… Их опоили и прирезали, как овец? Его верных братьев, тех, с кем он сражался бок о бок столько лет?
Сокол заскрипел зубами. Дайте только выбраться, и те, кто посмел тронуть его братьев заплатят немалую цену.
В дверь продолжали бить, и Урсус склонился в поклоне.
- Надо уходить, Повелитель.
Сокол молча кивнул, быстро скользнув к тайной двери. Разумеется, в его покоях были тайные ходы, да еще и не один. Были ходы, о которых знало несколько человек, и был ход, о котором знал только Сокол… да еще когда-то его отец. Увидев незнакомый ему проход, Урсус и ухом не повел, привычно двигаясь впереди Повелителя и освещая путь поднятым с пола и зажженным от треноги с благовониями факел.
Мужчины двигались быстро, понимая, что дверь в покои Повелителя долго не продержится, а вычислить тайный ход – вопрос времени.
- Куда ведет этот ход, Повелитель? – негромко спросил шедший впереди Урсус. Сокол, уже привыкший смотреть в эту еще по-юношески худую спину, вздохнул.
- За ворота дворца, около Сада Главной Наложницы.
Этот ход когда-то был сделан по приказу отца Сокола, и вряд ли выжили те мастера, что делали его. И место его выхода было признанием в любви матери Сокола – именно своей главной наложнице, подарившей Повелителю первенца, отец Сокола доверял больше всего, решив, что эта женщина не предаст его.
Она и правда оставалась верна ему всю жизнь, а узнав о его смерти, не пожелал жить дальше даже ради своего сына.
И теперь их сын спасает свою жизнь, быстро шагая вслед за своим единственным помощником по тайному ходу, оставленным ему любовью отца и матери.
Услышав ответ Повелителя, Урсус молча кивнул.
- Дворец скорее всего уже захвачен заговорщиками, - быстро проговорил молодой мужчина, не оборачиваясь к Повелителю. – Нам надо бы пробиться за стены и собрать людей.
Сокол снова кивнул, зная, что Урсус просто озвучил и его мысли. Он понимал, что его солдат не так-то легко было порубить, и дворец, скорее всего, охвачен сейчас огнем борьбы. Если только… если только…
Об этом думать не хотелось.
Но предателем мог оказаться кто угодно. В том числе и этот юноша, что уверенно вел своего Повелителя… куда? Не в руки ли врагов? Сокол сжал зубы. Он не мог доверять никому, даже и этому воину, что уже несколько лет стоял за его спиной. Да, он бросился рубить нападавших, и без его помощи Соколу не удалось бы добраться до тайного хода. Но быть может дело лишь в том, что первые стрелы не достигли своей цели, а значит победа не была такой очевидной?
Или он просто нужен был им живым?
Сокол мотнул головой, отмахиваясь от непрошенных мыслей. Такой вариант он тоже не мог отбрасывать, но все же упорно не хотелось верить, что и этот воин, что практически беззвучно шагал впереди, окажется предателем…
В охрану Соколу набирали только проверенных людей, чаще всего это были сироты, выращенные при дворце, до глубины души преданные своему Повелителю…
Урсус вдруг замер на месте, подняв ладонь и отводя факел назад за спину. Сокол мгновенно забыл обо всем, о чем сейчас думал, и напряг слух.
Где-то впереди раздавался едва слышный шум: выход был близко. Сокол кивнул, и Урсус быстро потушил факел. Дальше мужчины пошли в темноте, опираясь лишь на слух. Вскоре впереди показался смутный свет, и свежий ночной воздух, с трудом проникший сквозь скрытый густыми зарослями и небольшим искусственным водопадом проход.
Урсус поудобнее перехватил меч и кивнул Соколу. Повелитель понял его без слов: молодой охранник пошел разведать, не ждет ли их засада.
Сокол остался ждать его в темноте, крепко сжимая меч. Что сейчас происходит в его дворце? Живы ли еще его люди? Насколько глубоко пустил свои корни заговор? Сколько предателей оказалось рядом с ним? И доведется ли ему еще опустить повинную голову перед своими советниками, что настаивали на смерти Диалы?
Сокол настороженно прислушивался, готовый ко всему: к предательству, к свисту стрелы, пущенной из-за угла, к атаке с двух сторон…
И вздрогнул, когда из темноты показался силуэт Урсуса.
- Повелитель, мы можем выходить. Охрану сняли заговорщики, но их мало, мы сможет проскользнуть или просто снять их.
Сокол помолчал, обдумывая ситуацию. Сад Главной Наложницы находился на территории дворца, но одним своим боком примыкал к густой апельсиновой роще, за которой протекала бурная река. Переплыть ее сейчас и остаться незамеченным удастся вряд ли, в роще им будет не скрыться… Но и возвращаться во дворец, сейчас освещенный сполохами огня, криками и звоном оружия было глупо.
- Повелитель, - Урсус вдруг опустился на одно колено перед Соколом. – В роще есть пещера, Ваша охрана будет пробиваться туда.
Сокол удивленно взглянул на Урсуса. Вот оно как! Его охрана втайне от него готовила план и на такой случай…
Не ловушка ли это?
Хотя он сейчас один, лишь с двумя мечами в руках, с одним солдатом, который может оказаться предателем. Ему ли бояться ловушки?
Сокол недобро усмехнулся. Даже если его заманивают в ловушку, им все равно не взять его живым. А уж он-то постарается забрать с собой как можно больше врагов.
Им почти удалось выбраться из сада, когда их обнаружила группа солдат, одетых в черное. Поняв, что их видят, Урсус, не раздумывая, ринулся в битву. Важным было не дать солдатам поднять шум и обнаружить их присутствие. Разя мечом, Сокол невольно залюбовался, краем глаза отметив слаженные и быстрые движения Урсуса. Он и правда не зря ел хлеб своего Повелителя. Ловкая, гибкая фигура, сильные удары и сосредоточенность стальных глаз.
Удивительно, но Сокол вдруг четко рассмотрел холодную сталь его глаз.
Солдаты-заговорщики были не так опытны, как проведший всю свою жизнь на войне Сокол и тренировавшийся с детства Урсус. Быстро справившись с противником, мужчины тихо оттащили их тела в темноту кустов и пробежали к высокой стене, ограждавшей сад. Урсус уверено подошел к стене, явно найдя определенное место, а потом встал спиной к стене, выставив вперед сомкнутые в кулак руки. Сокол взял небольшой разбег и, подпрыгнув, оттолкнулся от рук Урсуса, вскочил на сильные плечи и, снова оттолкнувшись, взлетел на стену, запоздало порадовавшись, что его телохранитель был, видимо, готов к побегу: именно в этом месте на стене не было острых шипов и клинков, что оберегали стену от непрошенного вторжения. Оказавшись на стене, Сокол устроился понадежней и склонился вниз, протягивая руку вниз. Чужие пальцы крепко ухватились за его ладонь, и сильное тело единым рывком взлетело следом за них на стену. Аккуратно спустившись вниз, Урсус подхватил скрытую в траве длинную доску, ловко укладывая ее над глубоким рвом. Быстро пробежав по ней и закинув ее подальше, мужчины нырнули в спасительную темноту.
Пещера была маленькой и сырой, удобно спрятанной в зарослях. Сокол успел подивиться: он столько раз гулял в этой роще и ни разу не видел эту пещеру. Есть ли надежда, что и враг не заметит ее, позволив дождаться подмоги?
Здесь они наконец-то смогли успокоить дыхание и осмотреть себя. Кроме пары мелких ран, на Соколе не было ни царапины, Урсус же тихонько заворчал, перехватывая неглубокую рану на плече. Она не могла помешать ему сражаться, но лишняя потеря крови была не нужна.
- Дай мне, - сказал Сокол, забирая из рук охранника оторванную от нижней рубашки полоску ткани. Урсус покорно убрал руку, почему-то покраснев и замерев на месте, не смея лишний раз вздохнуть. Сокол хмыкнул, дотронувшись до неожиданно по-девичьи мягкой кожи солдата. Было приятно касаться сильной руки, под кожей которой перекатывались четко очерченные мышцы.
Девчонки, небось, табуном за таким мужчиной ходят, - подумал Сокол и сам усмехнулся своим мыслям. Ему ли не знать, что у верного охранника не было времени на женскую любовь? Он ни на шаг не отходил от Сокола, оставаясь в покоях своего повелителя даже тогда, когда сам Сокол любил женщин. Только Урсус умел быть таким незаметным, что даже Диала не заметила его присутствие, а потому и нападавшие не были готовы к тому, что в покоях Сокола окажется еще хоть кто-то.
- Теперь нам остается только ждать. Помощь должна скоро прийти, - неловко пряча глаза, сказал Урсус, когда перевязка была закончена. Сокол с интересом посмотрел на него. Неужели он казался настолько недосягаемым и строгим правителем, что его личный охранник смущался малейшего проявления внимания?
Они просидели в тишине некоторое время, восстанавливая силы. Тяжелая дремота стала смеживать веки Сокола, когда горячая рука вдруг прижалась к его губам. Мгновенно открыв глаза, Сокол настороженно посмотрел на застывшего рядом Урсуса.
И похолодел, услышав шум шагов и бряцание оружия. Он быстро взглянул в глаза охраннику, и тот лишь тревожно кивнул ему, убирая руку с его лица. Некоторое время они молча прислушивались, и отчаяние все больше и больше захлестывало Сокола.
Их было слишком много. И они знали, что искать надо здесь. Лишь вопрос времени, как скоро смогут они обнаружить их нехитрое укрытие.
Сокол молча поднялся, сжимая в руках мечи. Что ж, пусть это будет его последняя битва, но они заплатят за его жизнь дорогую цену. Живым его не взять в любом случае.
Острый укол в шею заставил его вздрогнуть, вздергивая руку к горлу. Весь мир вдруг качнулся в его глазах, и Сокол повалился назад, бережно подхваченный сильными руками. Горло сдавило, и ни единого звука не смогло вырваться из него. Сокол мог лишь молча смотреть широко раскрытыми глазами на потащившего его куда-то к стене Урсуса.
- Действие яда закончится через пару часов, не бойтесь. Я спрячу вас, Повелитель. Помощь уже близко, надо лишь потянуть время…
Быстрым шепотом проговаривая это, Урсус с трудом поднял своего повелителя на руках и вдруг закинул его в появившуюся ниоткуда щель в стене практически под потолком. Сокол помнил, что он внимательно осмотрел пещеру, пока они сидели в ней, но ничего подобного не заметил.
А Урсус, протиснув в щель Сокола, вдруг наклонился к нему близко-близко, опаляя горячим дыханием.
- Все будет хорошо, Повелитель, - тихо шепнул он и вдруг прижался горячими губами к губам Сокола. Этот целомудренный, робкий поцелуй продлился всего пару мгновений, и лицо Урсуса отдалилось, оставляя Сокола в темноте тайника. Сокол попытался вырваться, шевельнуть хоть одним членом, но яд прочно сковал его тело, позволяя лишь едва заметно дышать.
Сокол мог лишь слышать звуки за стеной, отделявшей его от пещеры.
Он слышал все.
Сокол слышал, как ворвались в пещеру солдаты заговорщиков, слышал звуки битвы и злобное рычание сражающихся ни на жизнь, а на смерть мужчин, слышал чей-то приказ взять Урсуса живым.
Слышал он, как охранника допрашивали, выпытывая, где спрятался его повелитель, слышал звуки ударов, слышал шорох по стенам, когда солдаты пытались найти какой-то тайник или щель, в которой мог бы укрыться Сокол. Слышал он, как пытали молодого охранника, слышал его голос. В нос бил запах крови и сожженной плоти.
Он не знал, сколько продолжалась эта пытка, но Урсус лишь ругался и рычал, пока мог. Потом он мог лишь сдавленно стонать. Потом затих.
- Подох, - злобно бросил чей-то голос, и Сокол вдруг почувствовал, как щекочут щеки откуда-то взявшиеся слезы.
Он слышал, как ворвались в пещеру его верные солдаты, подоспевшие на помощь своему повелителю, слышал короткий шум боя, в котором у заговорщиков не оставалось шансов на победу. А потом его тайник осветился факелами. И бережные руки достали его. Его напоили чем-то горьким и вскоре возможность двигаться снова вернулась к нему. Пока к рукам возвращалась сила, Сокол молча смотрел на то, как его солдаты растаскивают порубленные тела своих и чужих.
- Мой повелитель, - склонился перед Соколом Гискон, бессменный начальник его охраны. – Заговор подавлен, организаторы схвачены. Нам удалось подавить врага до того, как пострадало много наших братьев.
Сокол слушал его и молчал, глядя на лежавшее на земле изуродованное тело Урсуса. Его мертвое лицо, залитое кровью, тело, на котором не было живого места, содранная кожа и отрезанные пальцы…
Сокол знал, что жестоко покарает тех, кто посмел противиться его воле, знал, что всех заговорщиков ждет страшная смерть, а выступивших на его стороне – щедрая награда. Знал он, что потом, подавив скрытого врага, он сможет снова восстановить покой в своей Империи, еще много лет правя справедливо и мудро. Его подданных ждала спокойная, размеренная жизнь, а верных ему – возвышение и слава.
И лишь эти серые глаза, такие стальные в битве, никогда не взглянут на него расплавленным серебром, никогда эти горячие губы не коснутся его губ, никогда больше, оглянувшись, он не увидит замершего рядом высокого Урсуса, не почувствует его медвежью хватку…
Никогда…