Связанные одной тьмой

За этот месяц завершился ремонт в баре, дата свадьбы Дефне и Юсуфа сместилась предельно близко — на завтрашний день — тридцать первое марта, и со счета Сейран по-прежнему не снято ни доллара. Не то, чтобы я следил, просто вижу, как она мучится, будто ее прибили тяжестью камня, а не двадцати двух миллионов долларов.

Не прекращаю мучиться и я, ведь Дениз до сих пор не хочет говорить со мной. Впрочем, как и Атеш. Я не видел его с того самого дня в больнице.

Этот груз на душе давит. Молчание изматывает. Неопределенность мешает ощущать ту свободу, которую я совсем недавно обрел. Я не могу полноценно радоваться жизни рядом с Сейран. Не так я все себе представлял.

Поэтому пора брать все в свои руки.

Поэтому вместо того, чтобы согласовывать с Дефне финальную рассадку гостей, еду к особняку Уйсалов и печатаю подруге сообщение:

«Мне правда плевать, кто будет сидеть за моим столом, Деф.

Только не сажай меня с Юсуфи. Он ко мне неровно дышит. Не ревнуй.

P. S. Я о твоем женихе, а не о дилдо.

А ты, кстати, им все еще пользуешься?

P. P. S. Теперь о дилдо».

Не успеваю свернуть за угол, как получаю ответ:

«Иди к черту. Будешь сидеть у сортира вместе с моими нелюбимыми тетками, от которых воняет кошками».

Усмехаюсь и кладу телефон во внутренний карман куртки. Дефне снова обидится, ведь я отлынивал от всех свадебных дел, которые она хотела разделить со мной. Ну что поделать, я хреновый друг, который подарит ей и Юсуфу охренительный свадебный подарок. Так что я надеюсь, что Деф все-таки простит меня за то, что я многое упустил, включая последнюю примерку ее платья. Пусть этим лучше займется Сейран.

– Ферит? – удивляется Кадир, когда я возникаю на пороге его дома.

– Привет. Атеш дома? Я не предупреждал, что приеду. Так что... Я типа без приглашения явился.

– Дома. Проходи.

– Спасибо, – прохожу внутрь вслед за Кадиром. – Последний мой визит сюда не был благополучным... – вспоминаю предновогодний банкет и побоище, которое я здесь устроил. – Извини, Кадир.

Кадир удивленно поглядывает на меня. Я бы и сам так на себя смотрел пару месяцев назад. Чтобы Ферит Корхан извинялся перед членом семьи Уйсалов? Чтобы Ферит Корхан вообще перед кем-либо извинялся? Клянусь Аллахом, такого не было зафиксировано за последние десять лет моей жизни.

Ну что сказать... Недавно Вселенная дала мне крутой пинок под зад и перекрутила все вверх дном. Поэтому... Зафиксировано. Извинение номер один в сторону главы семейства Уйсалов. И скоро последует второе.

– Извини, Кадир, – повторяю я. – Моя мать гребаная сука, которая обвела вокруг пальца каждого из нас. Ты ни в чем не был виноват. Кстати, как она? Надеюсь, повесилась на своей тюремной робе в общей камере. Или все еще дышит?

– Еще дышит, – голос за моей спиной заставляет меня обернуться.

– Привет, Атеш, – улыбаюсь я.

– Оставлю вас, – Кадир хлопает меня по плечу. – Я всегда знал, что ты хороший парень.

Шаги Кадира затихают, холл их особняка не пронизывает больше ни один звук, потому что мы с Атешем молчим, смотря друг на друга.

– Ну так... – неловко начинаю я, засовывая руки в карманы. – Как дела?

– Нормально, – Атеш не приближается. – Как Сейран?

– Нормально...

Мы снова молчим. Смотрим друг на друга и тут же отводим взгляд. Детский сад. Как будто мы не взрослые мужчины, а мальчишки, которые не могут выдавить из себя ни слова.

– Ты за рулем? – Атеш не выдерживает напряжения. Я киваю. – Поехали.

– Куда?

– Туда, куда бы я не решился поехать без тебя.

***

– Ни хрена, – собираюсь вывернуть руль и повернуть обратно, когда замечаю очертания тюрьмы, в которой отбывает свой срок Ифакат. – Только через мой труп.

– Я сам не был там ни разу, – отвечает Атеш и перехватывает мою руку, заставляя ехать прямо. – Ни разу с того дня в порту, Ферит. Ни секунды я больше не видел ее после того, как ее взяли сотрудники МИТ.

– Мне плевать.

– Неправда. Ты ненавидишь ее, но тебе не плевать. Как и мне.

– Тебе не плевать после всего, что она сделала?

Атеш отводит взгляд. Нет, ему не плевать. Он все-таки прожил с этой женщиной всю жизнь. Он любил ее. А она любила его.

В отличие от старшего сына, которого можно было бросить за решетку ради приобретения твердого стержня. Интересно посмотреть, приобретет ли теперь этот стержень она сама.

– Странно, что Кадир не внес за нее залог, и этой ведьме приходится ожидать суда здесь, – перестраиваюсь в нужную линию и все-таки следую маршруту Атеша.

– Я настоял на том, чтобы не вносить залог. И я настоял – не выделять ей средства на адвоката. Пусть довольствуется тем, которого выделила коллегия.

Охреневаю настолько, что едва не теряю управление, но Атеш толкает меня в плечо и приводит в чувства.

– Ты лишил Ифакат шанса на залог и адвоката, который бы наверняка вытащил ее задницу? – в голове не укладывается. Передо мной точно Атеш?

– Она убила Лейлу, – он поджимает губы. И этого достаточно, чтобы я заткнулся.

Она убила Лейлу.

Ради своей прихоти. Ради ненормальной мании власти вместе с ее ненормальным папашей, возомнившим себя Аллахом. Ифакат, не раздумывая, забрала жизнь прекрасной молодой девушки, которая сейчас могла иметь прекрасного мужа и воспитывать с ним прекрасного сына. Которому уже десять.

Ифакат отняла счастье у многих людей. Она олицетворение дьявола. И сегодня мы с братом должны взглянуть ей в лицо.

И я смогу. Ради Атеша и вместе с ним.

Нас осматривают и проводят в пустую комнату, где посередине стоит жестяной стол. Один стул с одной стороны стола, два – с другой. Мы с Атешем присаживаемся. За нами у стены остается стоять полицейский.

Мы ждем.

Тишина угнетает. Я слышу, как шмыгает носом этот парень в форме. Пора бы ему высморкаться.

Мое терпение на исходе. Ненавижу ждать. Охранник все шмыгает и шмыгает. Тягает эту соплю туда-обратно и бесит меня. Мои нервы на пределе. Я тарабаню пальцами по жестяной столешнице и содрогаюсь изнутри. Вот сейчас я встану и уйду. Это Атеш, а не я, хочет ее видеть. Я же хочу, чтоб она сдохла.

Но вопреки моим желаниям дверь комнаты распахивается. Ее придерживает еще один полицейский, и Ифакат входит внутрь с высоко поднятой головой.

Иначе это была бы не она.

Даже в этой серой тюремной робе ей удается выглядеть статно и смотреть так, будто все вокруг – черви. Даже эти гребаные служители закона.

– Мои мальчики, – улыбается она лишь уголками губ – больше нельзя, ведь, не дай Аллах, появятся морщины, а для нее это враги пострашнее Халиса Далкырана.

Ифакат усаживается напротив нас, поправляет свои волосы, увязанные в тугой пучок. Такое чувство, что для нее ничего не изменилось. Она здесь прежняя. Такая же гадкая высокомерная мразь, а не убитая горем женщина. И это бесит меня больше всего.

– Я так рада вас видеть, – заявляет она. – Вас обоих, – переводит взгляд с Атеша на меня. – Мои прекрасные мальчики... Как же вы стали хороши. Вы даже не представляете.

– Да она больная на всю голову! – не выдерживаю я и порываюсь встать со стула, но Атеш удерживает меня за руку. – Нет, ты, блин, разве не видишь? Клянусь Аллахом, у нее поехала крыша.

Ифакат усмехается, но Атеш заставляет меня сесть обратно. Он не сводит с нее глаз. Смотрит в упор. И она ловит его взгляд.

– Как там Кадир? – все так же сдержано улыбается Ифакат, обращаясь к Атешу. – Мне так жаль... – пытается изобразить сожаление, но ни хрена у нее не выходит. – Жаль, но я никогда его не любила. Жаль... Ведь он действительно очень хороший человек.

– Ты никого никогда не любила, – вмешиваюсь я, и Ифакат обращает свое внимание на меня.

– Любила, – усмехается она, смотря на меня. – В молодости и всего лишь раз. Вашего отца. Орхана. Помню, как тогда влюбилась. Как ненормальная. Без памяти. В его красивые карие глаза. Которые темнели при виде меня... – она откидывается на спинку стула и смотрит куда-то вверх, потирая ворот тюремной рубашки. – Он был готов ради меня на все. А я была такой глупой... Такой наивной. Но такой счастливой тогда. Наверное, только от большой любви и появляются такие красивые дети, – Ифакат осматривает нас с Атешем. – Но, слава Аллаху, отец вовремя объявился и вправил мне мозг, – она хихикает. – И тогда я поняла, что создана для большего. И мои дети тоже.

– Нет, все, я звоню в психушку.

Ее проверяли вообще? – обращаюсь к полицейскому за ее спиной.

– Она вменяема, господин Корхан, – поясняет он.

– Советую проверить еще раз.

– Ты же знала, как я любил ее, – Атеш прерывает свое долгое молчание. Со входа сюда он не произнес ни слова до этого момента. – Ты знала, что я хотел жениться на Лейле. Знала и о ее беременности, о которой не знал я. Знала правду о ее гибели. Знала о том, что Ферит все это время растил моего родного сына!

Вижу, как пальцы Атеша впиваются в стол. Костяшки белеют. И он не отрывает взгляда от матери.

– Ты все знала. Была ко всему причастна. И лгала. Каждый день! – он кричит и порывается вперед, но я сдерживаю брата, вцепившись ему в локоть. – Ты убила мою Лейлу! – из глаз Атеша катятся слезы, и я едва подавляю свои. – Заставила меня поверить, что она ушла к Фериту! Заставила забыть о ней! День ото дня ты повторяла мне, что Лейла лжет! А на самом деле единственной, кто лгал, была ты!

– Она делала тебя слабым! – наконец-то на лице Ифакат возникают эмоции.

– Она была беременна моим ребенком, а ты убила ее!

– У нас не было другого выбора! – Ифакат вскакивает со стула, но ее тут же подхватывает под руку полицейский.

– Чистосердечное, госпожа Уйсал.

– Что? – вспыхивает Ифо. – Нет! Нет! Где мой адвокат?!

– Мы вызовем его из коллегии с минуты на минуту, госпожа Уйсал. Он будет неприятно удивлен.

Она теряется. Весь ее напыщенный образ меркнет в одну секунду. Он лопнул, как и вся ее защита. Стоило всего раз поддаться эмоциям.

«Ты тонешь, Ифо. Твой спасательный круг пробит. Делай последний вдох. Лови последний глоток свободы. Тебе уже все равно не выбраться».

– Атеш, как ты мог?! Ты сделал это специально!

Ифакат вырывается из рук охранника и кидается на Атеша, но я перехватывает ее. Впиваюсь ей в плечи и встряхиваю, притягивая к себе всего на секунду, но этого достаточно, чтобы прошептать:

– Ты сгниешь за решеткой, Ифо. И поверь, твой твердый стержень здесь лопнет. Я приложу к этому максимум усилий, мама.

В ее глазах застывает ужас, а в моих – презрение и чувство блаженства, вызванное ее неподдельным страхом.

– Вы не можете со мной так поступить! Нет! Атеш! – Ифакат снова подхватывают под руки уже двое полицейских и тащат на выход. – Вы же мои сыновья!

На нее цепляют наручники и силой выталкивают за дверь. Должен признать, это зрелище завораживает. Наверное, должно быть дико – видеть свою разъяренную мать в железных браслетах, но я в восторге. Теперь, вместо золотых побрякушек, на запястьях она будет носить только их.

– А я больше не могу назвать тебя матерью, – твердо произносит Атеш. – Ты убийца.

Его слова ударяются о закрытую дверь, но это уже не имеет никакого значения. Он говорил это не ей. Он говорил это себе.

Наша мать убийца. Чудовище с непомерной манией величия.

Она дьявол.

Она никогда не спит.

Так написано у меня слева под грудью.

Но, кажется, мы с братом все-таки нашли снотворное.

Засыпай, Ифакат Уйсал. Твою дряхлую душу растерзают кошмары. Обещаю.

***

– Я чертовски устал и хочу выпить.

Оглядываюсь на брата на пассажирском сиденье моего Гелендвагена и удивляюсь. Это точно сказал не я?

– Завтра надеремся на свадьбе Деф. Один я это не вывезу.

Атеш улыбается.

– Завтра свадьба... Охренеть. Среди всего этого дерьма кто-то все-таки счастлив.

– Эй! Хватит разговаривать, как я! Вставь обратно себе в задницу палку и стань примерным мальчиком.

– Хрена с два, – смеется Атеш и ударяет меня кулаком в плечо. – Я до хрена был примерным мальчиком. Я устал...

В салоне Гелендвагена повисает пауза. Я нервно сглатываю.

– Я все рассказал Денизу... – смотрю на лобовое и «дворники», которые сгоняют капли дождя.

– Я знаю. Отец рассказал.

Ну конечно, папа всегда хочет всем помочь.

– Ты говорил с ним? – все еще не смотрю на брата.

– С Денизом? Нет. Он так и не приехал тогда ко мне. И я не знаю, имею ли я право...

– Имеешь, – перебиваю я. – Я знаю, как тебе хочется узнать его.

– Хочется... Но я не знаю, как подступить. Я для него чужой человек.

– Который ему понравился. А это, поверь, большая редкость.

За все годы Денизу понравился всего лишь один человек, с которым он сам захотел заговорить. И это Сейран. Так что... Дерзай.

– А ты? – Атеш, наконец, смотрит на меня.

– Ты ведь не отберешь его, верно? Иначе я просто тебя убью, клянусь Аллахом.

Атеш усмехается.

– Ни за что. Ты десять лет был его отцом. Ты им и останешься.

– Черт, брат, я чертовски хочу обнять тебя, но я за рулем. Но у меня есть одна идея. Тебе понравится.

Атеш прищуривается, недоверчиво оглядывает мое лицо, но кивает.

– Только придется заехать за Сейран.

Сворачиваю на знакомую улицу, проезжаю пешеходный переход, где однажды чуть не сбил любовь всей своей жизни. Теперь торможу, пропускаю людей и аккуратно трогаюсь дальше.

– Здравствуй, Сатана, – Сейран льнет к моему уху с заднего сиденья и касается щетины кончиками ногтей. Она тоже помнит.

– У меня встал... Иди сюда, моя чертовка, – целую тыльную сторону ее ладони и тяну Сейран к себе.

– Вы оба ненормальные извращенцы, вы в курсе? – с пассажирского сиденья заявляет Атеш, который все это время наблюдает за нами.

– Поэтому она бы никогда и не выбрала тебя, задрот.

Сейран смеется и откидывается обратно на заднее сиденье, а я еду дальше к парковке. Сегодня вместо Орхана Дениза будет ждать другой сюрприз. Надеюсь, приятный.

Сейран стоит у капота и машет рукой Денизу, который неуверенно подступает к машине. Мы с Атешем сидим в салоне и, кажется, не дышим.

Дениз может отказаться. Может закатить истерику и не поехать с нами. Но вместо этого он берет Сейран за руку и идет к машине. Как только хлопает задняя дверь, мы с Атешем, как по команде, облегченно выдыхаем. Он сел. Он здесь. Без единого слова. Без зрительного контакта. Мне почему-то так страшно смотреть Денизу в глаза, как будто, если взгляну, прочитаю там о ненависти.

Всю дорогу едем молча. Я изредка бросаю взгляд в зеркало заднего вида и замечаю, как Сейран сжимает ладонь Дениза. Он же смотрит в окно.

– Куда мы едем? – тихо произносит Дениз, когда мы подъезжаем к окраине города.

– К твоей маме, – отвечаю я и слышу, как тяжело выдыхает Атеш. Ему тоже это впервой. И я должен был показать ему это место раньше. Я гребаный идиот.

Сейран обнимает Дениза. Сжимает его так же крепко, как сейчас в груди сжимается мое сердце. Я тоже хочу обнять своего сына. Но знаю, что не захочет он.

Старое кладбище на окраине встречает нас скрипом тяжелых железных ворот и завыванием весеннего ветра, гуляющего между вековых кипарисов. Ветер треплет мокрую траву и путается в наших волосах. Развевает полы пальто Атеша и длинные темные локоны Сейран. Он словно подталкивает нас в спину. Дальше. Вглубь скорби, слез и болезненных воспоминаний. Прямиком к надписи на белом мраморе: «Лейла Гюнеш. Пусть земля ей будет пухом».

Мы останавливаемся.

Я не был здесь больше года. Впервые пропустил годовщину ее смерти. Впервые не наполнил водой мраморную чашу у подножия, чтобы напоить птиц. Впервые не укрыл плиту букетом белых лилий. Впервые не проронил слез — видимо, чтобы разделить эту скорбь сейчас с Атешем и Денизом.

Передаю цветы Атешу. Его руки дрожат. Он вглядывается в вырезанные буквы ее имени и не может оторвать от них глаз. Молчит и Дениз. Он не выпускает ладонь Сейран из своих рук и смотрит на могилу матери.

– Привет, Лейла... – шепчет Атеш, и ветер тут же слизывает с его щеки слезу.

Брат опускается на одно колено, расчищает плиту рукой от нанесенной пыли и бережно кладет лилии. Затем он берет стоящий рядом кувшин, наполняет его водой и медленно поливает землю у надгробия.

Атеш замирает и накрывает ладонью лицо. Опускает веки и придавливает их пальцами. Вижу, как подрагивают его плечи. Он плачет. Сейран прикусывает губу и смахивает накатившие слезы. Дениз выпускает ее руку и нерешительно ступает ближе.

– Привет, мама...

Я сдаюсь.

Те, кто говорят, что мужчины не плачут, – лгут.

Нас здесь трое. И плачет каждый. Горячие слезы катятся по щекам, и я больше не могу их сдерживать. Больше не хочу.

Сейран обвивает мою руку и прижимается к плечу.

– Я с тобой, – шепчет она, сплетая наши пальцы в замок.

Мы стоим позади Атеша и Дениза. Молчим и позволяем боли выходить наружу.

Позволяем слезам падать на землю вместе с каплями дождя. Позволяем нашим сердцам ныть.

Дениз вытаскивает из внутреннего кармана куртки свой дневник и аккуратно кладет его на мрамор рядом с цветами.

– Почитай, мам. Я там много писал о тебе. И о папе... О Ферите. Прости, но Атеша я еще совсем чуть-чуть знаю. Но потом тебе все рассказу.

Мое сердце стынет. Сейран едва сдерживает всхлип. Атеш отрывает взгляд от плиты и переводит его на своего сына. Дениз безмолвно смотрит Атешу в глаза, смахивая слезы. И так же безмолвно принимает объятия Атеша.

Я смотрю на них и даже не пытаюсь унять ноющую боль в груди. Теперь это приятно. Теперь всё правильно.

– Пойдем, – шепчу Сейран на ухо. – Им нужно побыть наедине с Лейлой.

Она кивает и тихо следует за мной, не выпуская моей руки из своей.

– Я думала, мы возвращаемся в машину, – Сейран сдвигает брови и непонимающе смотрит на меня, когда я веду ее вглубь территории, мимо старой мечети, расположенной у входа на кладбище.

– Не совсем. Нужно еще кое-к-кому заглянуть.

– Мне это не нравится, Ферит.

– Ты скоро поменяешь свое мнение.

Волоку ее за руку дальше, вглядываясь в надгробья. Все не то. Не могу найти нужное, но я ведь следую маршруту.

– Ферит! – психует Сейран, когда мы в очередной раз обходим мечеть.

– Подожди. Это где-то здесь.

– Да что, мать твою, мы ищем?! – она резко выдергивает руку и останавливается.

– Как четко ты попала в цель. Твою мать.

– Что?! – Сейран застывает, разинув рот.

– И, кажется, я вижу то самое место. Идем, – снова хватаю ее за руку и веду к одинокому дереву, под которым стоит изящный белый памятник.

Силуэт затерялся вдали среди стволов кипарисов, но я наконец-то заметил этот светлый мрамор.

– Ферит! – Сейран едва успевает за мной. – Да что ты, блин, дела... ешь...

Она замирает. Ее пальцы, которые только что впивались в мою ладонь, расслабляются, и рука обмякает, падая вдоль туловища.

На плите высечено имя — Сонай Кылыч Далкыран.

И Сейран начинает рыдать.

Она касается пальцами имени своей матери и падает на землю. Я присаживаюсь на корточки за ее спиной и обнимаю Сейран за плечи.

– Моя мама... – всхлипывает она. – Как ты узнал?

– Халис помог.

Сейран сдавливает рот ладонями и сгибается над землей. Она плачет. Давится слезами, а я обнимаю ее. Накрываю ее плечи, пытаясь защитить от всего мира.

– Я с тобой, – шепчу на ухо ее же слова. – Я рядом. И пройду с тобой каждый твой шаг.

Сейран продолжает тихо всхлипывать. Я сжимаю ее мокрые от слез ладони и подношу их к своим губам.

– Халис говорил, что она была такой же красивой, как и ты сейчас, – обдаю горячим дыханием ее холодные пальцы и целую их. – Говорил, что она была очень доброй, но при этом невероятно сильной. Как и ты. Говорил, что она была особенной. И только она делала его счастливым. Как и ты меня.

– Что еще он говорил? – Сейран шмыгает носом и внимательно рассматривает надгробную плиту своей матери.

– Думаю, будет лучше, если он сам тебе все расскажет.

Сейран оборачивается, и я вижу, как она хмурится. Она недовольна таким ответом, поэтому я продолжаю:

– Сегодня десятилетний мальчик нашел в себе силы простить такого старого обманщика, как я. Разве еще один старик с темным прошлым не заслуживает хотя бы шанса быть услышанным своей единственной дочерью?

Сейран упирается в мое плечо и встает на ноги. Я отряхиваю ее джинсы от земли и притягиваю к себе за талию.

– Я не знаю, Ферит, – в зеленых глазах застыли слезы, щеки раскраснелись, и я накрываю их ладонями.

– Дай ему шанс. Всего один, Сейран, и Халис не упустит его. Хотя бы просто выслушай. Он слишком долго молчал и, поверь, он сожалеет. Он знает о своей ошибке. И презирает себя за это каждый день. Ведь каждый день он проживал с мыслью о том, что его дочь растет не с ним. Ее воспитывает другой мужчина, другая семья. Ее звонкий смех отражается от стен другого дома. Ее красивые зеленые глаза с любовью смотрят на весь мир, но только не на него. И он терзает себя до сих пор.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел все это в его глазах.

– Он должен был дать о себе знать, – Сейран снова плачет, и я нежно целую ее щеку, по которой скатывается слеза.

– Думаешь, он не хотел?

– Очень хотел, – за моей спиной раздается низкий хриплый голос, и Сейран отшатывается назад. Я беру ее за руку и оборачиваюсь.

– Спасибо, что написал, Ферит, – Халис открывает черный зонт и шагает к нам.

Не знаю, как давно он здесь и слышал ли мои слова, но это неважно. Я сказал правду. Сказал то, что думаю. И судя по тому, как Халис смотрит на меня сейчас, – я попал в самое сердце. Я оказался прав.

Сейран метает в меня суровый взгляд, как будто я какой-то предатель. Ладно, пусть считает меня предателем, но потом она скажет мне спасибо.

Халис подходит ближе, вытягивает руку с зонтом вперед, чтобы укрыть от моросящего дождя голову и плечи Сейран, и на удивление она не отстраняется.

– Вам есть о чем даже помолчать, – шепчу ей на ухо. – Дениз смог, и у тебя тоже получится, – оставляю на ее виске легкий поцелуй.

Сейран нехотя выпускает мою руку, и я тепло улыбаюсь ей.

– Я буду рядом, – смотрю ей в глаза и знаю, что моя сильная девочка справится. Она всегда справляется. – И эй, Халис Ага, если что-то пойдет не так, меня не остановят даже твои люди. Имей в виду.

Халис мягко усмехается и аккуратно подступает ближе к Сейран. Его действия неуверенные, но правильные. Он на тернистом, но верном пути.

Я удаляюсь, наблюдая за силуэтами отца и дочери, и снова улыбаюсь, покидая пределы кладбища. Выражение моего лица совершенно не соответствует тому, которое привыкли здесь видеть. Но мне плевать. Я, черт побери, счастлив. Сейчас. В настоящую минуту. И даже это место не омрачит той радости, которая так и рвется наружу.

– Я все сделал правильно, Лейла. Ты бы гордилась своим другом.

Запрокидываю голову и замечаю слабые попытки весеннего солнца пробраться сквозь серые облака. Лучи нерешительно пробивают тучи, но я их вижу. И даже чувствую их тепло на своем лице.

Я всё сделал правильно.

Кладбище остается за моей спиной, как и тяжелый груз, который я тащил за плечами все эти годы. Теперь там освободилось место, чтобы вырастить между лопаток крылья. Укрыть ими Сейран, согреть и увезти к нам домой.