Связанные одной тьмой

Я знаю, что хотел бы быть тем, к кому она всегда могла бы прийти. И если мы преодолеем этот путь, ждут ли нас демоны в самом конце?

Пой, Сейран. Пожалуйста, пой еще. Не замолкай. Пой нашу песню. Я только ее и хочу слышать. Она вся о тебе.

Но ее голос обрывается. Она еще ни разу не допела до конца. Но каждый раз мысленно допеваю я сам: «Я никогда не устану от мыслей о тебе».

Чувствую прикосновение чьей-то руки. Теплое. Осторожное и очень слабое.

— У меня есть девушка, — предупреждаю я и открываю глаза.

Веки дрожат. Свет режет. Я тут же щурюсь и хочу прикрыть лицо ладонью, но у меня не выходит из-за каких-то шнуров, воткнутых мне в руку.

«Где я? Что произошло?».

Предпринимаю еще одну попытку открыть глаза и вижу размытый силуэт.

Дениз.

Это мой сын. С ним все в порядке. Спасибо, Аллаху. Надеюсь, я не сплю и это не очередной прекрасный сон.

— Папа! — он бросается ко мне и обнимает изо всех сил. — Ты жив. Ты жив... Его лицо утыкается мне в плечо, а мое становится мокрым.

Папа.

По щекам текут слезы. Я не верю. Я слышу это впервые и не верю. Просто не могу.

Разве я заслужил?

Это точно сон.

— Дениз... — хочу накрыть его рукой, но мне слишком больно пошевелиться.

— Не двигайся, — командует он, приподнимается и утирает слезы. — Врачи говорят, что тебе нельзя еще двигаться.

— Ну, раз врачи говорят... — усмехаюсь я, а сам чувствую, как слезы катятся из глаз.

Папа.

О Аллах. Я теперь самый настоящий отец. Для моего мальчика. Моего Дениза. Моего и... Атеша.

— Как ты тут оказался? — поворачиваю голову набок, чтоб смотреть сыну в глаза.

— Дедушка привез.

— Дедушка? Охренеть... Я умер и попал в рай?

Нет, это не может быть правдой. Я сплю. Или все-таки умер.

— Нет, надеюсь, что не умер, — Дениз касается моей ладони и заставляет меня поверить в реальность происходящего. Я все-таки жив. И, черт, я охренительно счастлив, ведь я отец. Настоящий отец. — И вы с Фисташкой задаете одни и те же вопросы.

Сейран.

Так она была здесь? Мне это не приснилось? Клянусь, я чувствовал ее присутствие.

— Она в порядке? — обхватываю руку Дениза.

— Да, — Дениз слабо сжимает мои пальцы. — Немного в синяках, но говорит, что хорошо себя чувствует. Но Деф говорит, что Фисташка врет.

— Только не говори, что они все здесь.

— Все здесь. Дедушка, Фисташка, Дефне, ее друг-великан и дядя Атеш. Только Деф и великан поехали поспать, но скоро вернутся. Дядя Атеш не захотел домой. Он, кстати, классный.

— Понравился тебе? — у меня сжимается сердце. Я должен все рассказать. Когда-нибудь. Я не хочу лгать двум своим близким людям. Больше не хочу.

— Да. Почему ты скрывал его от меня раньше?

— Потому что это связано с одной очень давней тайной, боец.

— Но я уже взрослый. Я не хочу больше тайн, — хмурится Дениз.

— И я не хочу. Поэтому прочитал твой дневник.

Дениз неуверенно поглядывает на меня и невольно отсаживается чуть дальше, но я останавливаю его.

— Ты теперь думаешь, что я слабак... — отворачивается он и шмыгает носом.

— Теперь я думаю, что ты такой же сильный, как наша Фисташка.

— И как ты? — он неуверенно косится в мою сторону.

— В разы сильнее, поверь. Никогда не стесняйся того, что у тебя в душе. Это не делает тебя слабым. Это означает то, что у тебя есть сердце.

Вижу, как уголки губ Дениза тянутся вверх. Он улыбается. И на душе становится легче.

— Прости меня... Я слишком долго молчал. Но теперь я готов ответить на все твои вопросы, — кладу руку ему на колено. — Я должен был сделать это очень давно.

Знаю, что у него много вопросов. Я их прочитал. Но теперь хочу услышать их от своего сына. Хочу не оставлять их без ответа. Хочу заслужить его прощение.

— Девушка на фотографии — моя мама? — шепчет Дениз и снова боится взглянуть на меня.

— Да. Ее звали Лейла Гюнеш. И она была замечательной.

— И ее больше... нет?

Сильнее сжимаю колено сына. Вижу, что в его глазах снова проступили слезы.

— Она погибла в тот день, когда родился ты.

Дениз опускает голову. По моей щеке катится слеза. И по его тоже.

— Но я покажу тебе, где осталась твоя мама. Обещаю. Как только выберусь отсюда.

Дениз наконец смотрит на меня.

Глаза красные, но я вижу в них толику радости. Ту искру, которой подпитывается надежда на то, что я прощен за годы молчания.

— А мне покажешь?

Перевожу взгляд на дверь палаты и вижу в проеме Атеша.

Не знаю, как давно он здесь и что слышал, но ему пора узнать правду. Я больше не хочу лжи.

— Пап, дядя Атеш тоже хочет. Ему можно? Ему тоже покажешь? Он тоже хочет знать, где осталась моя мама Лейла.

Атеш накрывает рот ладонью. Давит слезы. Он все понял. Я вижу это в его глазах.

— Боец, проверь, как там дедушка и Фисташка, хорошо? Нам с Атешем нужно поговорить.

Дениз кивает. Спрыгивает с больничной койки, затем останавливается. Замирает. Разворачивается и обнимает меня еще раз.

— Я люблю тебя, папа, — шепчет мне на ухо. А внутри меня все стынет и снова заводится с новой силой. — Я рад, что ты жив. Ты настоящий боец.

— Следую твоему примеру, — целую его в макушку. — Я тебя очень люблю. Беги.

В палате повисает пауза. Атеш не двигается. Я, к сожалению, тоже не могу. Только смотрю на него и жду, когда он посмотрит на меня. Жду, когда ударит. Я пойму, если ударит. Я заслужил. Но брат тяжело вздыхает и обтирает ладонью лицо.

– Ты скрывал его от меня десять лет...

– Я думал, что он был тебе не нужен. Мы оба ошибались. Прости.

Атеш падает на стул и опускает лицо в ладони.

– Десять лет, Ферит... Десять лет... У меня все эти годы был сын. От Лейлы. От любимой девушки. Он рос рядом... Без меня... Как я мог быть таким глупым? Как мог так глубоко заблуждаться?

– Ты не был глуп. Нас обоих запутала наша мать.

– Которая убила Лейлу... – снова вздыхает Атеш. – До сих пор в голове не укладывается.

– Они убили.

Граф и Ифакат.

Отец и дочь.

Наш дед и наша мать.

Два сумасшедших изверга, возомнивших себя божествами.

– Это я пристрелил его, Ферит, – Атеш смотрит мне в глаза. – Я пустил пулю за твоей спиной в этого старика. Я даже не целился. Я не знаю как. Я просто не выдержал, когда он сказал о смерти Сейран. Палец сам надавил на курок, когда я представил, что ты можешь лишиться ее, как я лишился Лейлы. И я выстрелил.

– И теперь он мертв?

– Он мертв... И его люди тоже.

– Значит, мы свободны.

Атеш слабо хмыкает.

– Получается, я убил человека...

– Ты убил монстра. Ты защищался. Защищал меня. Защищал Сейран.

– Я убил. И этим человеком оказался мой родной дед... – он встает на ноги и подходит к окну.

– Наш дед.

– Которого я никогда не знал... Какой он был, Ферит? Ты хотя бы общался с ним.

– Зия всегда был сильным. Властным. Пугающим. Опасным. И редкостным дерьмом, как оказалось.

Атеш снова усмехается.

– Настоящий монстр, - он вглядывается в темный пейзаж за окном. - Наверное, я не должен сожалеть.

– Не должен. Сожалею я, что когда-то доверился ему, даже не предполагая, что все вокруг – лживая игра.

– Так, получается, нас растили, чтобы мы правили... Я одним «миром», а ты – другим, – Атеш закрывает жалюзи и поворачивается ко мне лицом.

– Видимо, да.

- С самого детства на нас был план...

- Да.

– И мы сами ничего не решали.

– Но решили. Мы внесли свои «правки» в финал.

– Верно... Вот только Лейла... – Атеш невольно отводит взгляд. Ему все еще больно. Всегда будет больно. Как и мне. – Она не успела внести свои «правки». Она просто мешала воплощению безумного плана. Как и Сейран сейчас.

– Мне очень жаль...

Атеш подходит ко мне и останавливается у самой койки.

– Я рад, что мы спасли ее, – говорит брат. – Сейран замечательная. Настоящее сокровище.

– Спасибо. Без тебя я бы не справился.

Атеш слабо улыбается, нагибается и аккуратно обнимает меня.

– Когда починишь свои ребра, голову и грудь и сможешь встать... Тогда и обнимешь меня в ответ.

– Не провоцируй, – тянусь к его плечу рукой, но тут же корчусь от боли.

– Три пулевых как-никак, – выпрямляется брат. – Лежи и не строй из себя героя.

Я усмехаюсь.

– Сколько я здесь?

– Пять дней. Первые два был в реанимации. За твою жизнь сутки сражались лучшие врачи Стамбула.

– Ты поработал?

– Без меня тебя бы не вытащили из преисподней, – улыбается Атеш. – Будешь должен.

Он слабо треплет меня по голове и разворачивается, чтобы уйти, но в палату влетает Сейран.

Она вбегает внутрь и застывает посередине, смотря на меня.

Ее глаза полны слез. Изумрудные, бездонные и такие мокрые.

– Пожалуй, оставлю вас, – Атеш трогает Сейран за плечо, но она даже не реагирует. Смотрит только на меня.

– Атеш, – окликаю его. – Присмотри, пожалуйста, за Денизом. Он говорит, что ты классный.

Атеш прикусывает губы. Ему тяжело. Слишком тяжело, чтобы сказать об этом. Но он кивает и покидает палату, которая наполняется только Сейран. Моей Фисташкой. Моей чертовкой. Моей. Моей. Моей.

Она везде.

Сразу.

Она еще не подошла, но уже под кожей.

Я так хочу ее обнять.

Так хочу ее губы на своих губах.

Хочу убедиться, что она не плод моих галлюцинаций.

Она стоит на месте всего секунду, потом срывается на бег и падает на колени перед моей кроватью. Она плачет.

– Сейран, пожалуйста... Не надо, – нахожу ее руку и накрываю своей. – Малышка... Прошу. Не плачь.

Она вскарабкивается наверх, садится на койку и накрывает ладонями мое лицо.

– Я так боялась, что ты умрешь... – глотает слезы. – Там... Твоя кровь была на моих руках. Я пыталась зажать раны. Я так боялась. Я молила Аллаха не забирать тебя у меня. Я не прекращала молиться и здесь. Каждый день. Каждую минуту. Я не уставала просить, – слезы льются по ее щекам и капают мне на лицо. – Я не хочу жить без тебя, Ферит. Я уже не смогу...

– Не говори глупостей!

– Заткнись! – всхлипывает она. – Я не хочу! Ты – всё. Понимаешь? Ты везде! О Аллах, как же я боялась! Как же ты напугал меня, заносчивая ты задница!

Сейран плачет, а я даже не могу обнять ее. Я пытаюсь приподняться, но она не позволяет, опуская меня обратно на подушку.

– Идиот, не смей двигаться! – сквозь слезы приказывает она. – Тебя едва откачали!

– Слушаюсь, – могу только улыбаться.

Аллах, какая она красивая. Даже с этими синяками на теле и порезом на щеке. Она прекрасна. Она самое чудесное создание на планете. И не передать словами, как сильно я ее люблю.

– Ты в порядке? – тянусь к ее руке и накрываю пальцы.

– Нет, – шмыгает носом и смотрит на меня. – Но я буду, когда ты вернешься домой.

– Забери меня домой. Прямо сейчас. В нашу постель.

Она плачет.

– Еще нельзя...

Сейран склоняется над моим лицом и мягко касается моих губ.

Своими, снова солеными.

Я закрываю глаза.

Снова вкус нашего поцелуя — как морской бриз.

Это вкусно. И невозможно остановиться.

Проталкиваю язык в рот и тянусь к ней, но Сейран отстраняется.

— Ферит... — она выпрямляется и упирается ладонью мне в грудь чуть ниже ключицы, там, где не перебинтовано.

— Хочу тебя всю. Во всех позах. Сейчас. Черт возьми, ты только посмотри на мой стояк. Им можно разбивать бетонные плиты.

— Ты неисправимый извращенец, — смеется она и подтирает слезы.

— Твою ж мать, иди сюда, немедленно, — дергаюсь в ее сторону, но ощущаю адскую боль и корчусь.

— Господину извращенцу придется попридержать коней, — улыбается Сейран и снова касается моих губ.

— Не провоцируй меня. Я ехал за тобой со сломанными ребрами и разбитым лицом. Поверь, я перетерплю боль, но доставлю тебе удовольствие.

Моя действующая рука скользит между ее ног.

— Ферит... — Сейран льнет к моему плечу. — Перестань... Я хочу тебя больше всего на свете.

— Правда? — прижимаю пальцы к ее чувствительному месту сквозь джинсы. Надавливаю сильнее.

— Аллах... — выдыхает она.

— С каких пор ты начала взывать к небесам? — издеваюсь, как когда-то она надо мной. — Я думал, ты во власти дьявола. Своего искусителя, которому ты однажды сдалась, — мои пальцы напрягаются и впиваются в нее грубее. — Сними джинсы...

— Нет. Тебе нельзя... — ее тело противоречит словам, и Сейран неосознанно подается бедрами навстречу.

— Нельзя двигать пальцами?

— Ферит...

— Быстро. Снимай свои гребаные джинсы. Ненавижу их, — расстегиваю пуговицу и ширинку на ее джинсах.

— Может войти медсестра...

— Или мои пальцы могут войти в тебя, — моя ладонь резко ныряет в трусики Сейран и нащупывает клитор.

— Ферит... — она хватается руками за поручни по обе стороны от больничной койки.

— Люблю тебя, — шепчу ей в губы, надавливая на клитор большим пальцем, и средним проникаю в нее.

Сейран протяжно стонет, запрокидывая голову.

Я сразу же начинаю двигаться грубее. Жестче. Глубже. Наблюдая, как она извивается от моих настырных ласк.

— Ферит... — одной рукой хватает меня за бедро и стаскивает с меня одеяло.

— Да, сладкая... Кончи для меня.

— А ты — для меня.

Она пробирается под больничную длинную рубашку, поднимает ее и властно обхватывает рукой мой твердый член.

— Ч-черт... — стискиваю зубы. — А кончать мне можно? — дышу чаще вслед ускорившимся движениям ее руки. — Врачи про это ничего не говорили? — мои пальцы проникают в нее все глубже. Большой массирует клитор, и Сейран не прекращает тихонько стонать.

— Как и не говорили про то, что у тебя такая функционирующая правая рука, — Сейран крепче сжимает поручень кровати и сама наседает на мои пальцы. Хватка ее руки вокруг моего члена усиливается.

Она закусывает губу. Выгибается. Покачивает бедрами и трет мою головку. Сжимает. Скользит к основанию и резко вверх. Повторяет. Я ловлю воздух ртом.

— Я сейчас кончу... — погружаюсь в нее двумя пальцами, Сейран громче стонет. — Потише, любимая, иначе врачи подумают, что я похотливый извращенец.

— Ты и есть похотливый извращенец.

— Но им необязательно об этом знать.

Надавливаю внутри нее, и Сейран содрогается.

— Ферит... — она закатывает глаза, и я кончаю ей в ладонь.

— Аллах... Да...

Она наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Ты кончила? — касаюсь языком ее губ.

— Да, — улыбается она.

— Точно? Я могу продолжить языком. Только тебе придется самой забраться мне на лицо.

— Ферит!

— Тебе точно было достаточно, моя сладкая? — цепляю зубами ее нижнюю губу.

— Да, — язык Сейран щекочет мне губы. — Но в следующий раз хочу внутри не только твои пальцы.

— В следующий раз в тебе всю ночь будет мой член, — стискиваю ее задницу и шлепаю по ней.

Сейран застегивает джинсы, вытирает руки и поправляет на мне одеяло. Затем осторожно ложится рядом, подогнув колени.

— Я не уйду, даже если меня прогонят, — нежно целует меня в шею и старается не касаться моего тела, чтобы не причинять боль.

— Тебя никто не посмеет прогнать. Тебя никто у меня больше не отнимет, Сейран.

Мы лежим рядом уже больше часа. Молчим. Сейран аккуратно поглаживает мою грудь, обводит пальцем контур вытатуированного сердца и бинтовую повязку под ним. Одна из пуль прошла в паре сантиметров от сердца. И моего татуированного, и живого. Я едва не погиб.

Сейран касается так робко... Она пообещала доктору, что не доставит мне дискомфорт, и он разрешил ей переночевать в моей палате.

Я бы ее и не отпустил.

— Ферит... — ее губы мягко касаются моего плеча. — Ты спишь?

— Нет.

— Там были другие люди... — шепчет она.

— В каком смысле?

— В порту. Та перестрелка. Были не только агенты MИT. Там были какие-то другие люди. И мужчина вдалеке...

— Какой мужчина? — мои мышцы напрягаются.

— Не знаю. Он смотрел на меня. Я заметила его, только когда все закончилось. Совсем случайно. И его взгляд... Он как будто испепелял меня и одновременно готов был заплакать.

Далкыран. Уверен, что это был он. Он следил за мной с того самого дня, как я сел в его машину. Я знаю. И знаю то, что ему не все равно. И никогда не было. Как бы он ни притворялся. Я был прав. Сейран имеет значение. Только пока я не могу понять, почему он так рьяно отталкивает ее и отрицает существование.

— Этот мужчина мой отец? — едва проговаривает Сейран. — Биологический? Он помог?

— Не знаю, но думаю, что да.

— Почему? Я никогда о нем ничего не слышала. Я его не знаю. Его не было в моей жизни. Почему?

— Может, таким образом он хотел тебя уберечь...

Сейран замолкает и перестает двигаться. Чувствую только ее дыхание на своем плече.

— Уберечь... — повторяет она. — Но уберег ли?

— Сейран, он вертится не в тех кругах, пойми. Его жену — твою мать — убили. Я не оправдываю его действия, но, возможно, он просто не хотел больше терять близких людей.

— И отдал меня первым встречным.

— Он отдал тебя Кязыму. Разве он не был хорошим человеком? Разве не стал для тебя любимым отцом?

— Стал...

— Все эти годы Далкыран не переставал платить Эсме.

— Эсме? — хмыкает Сейран. — За тайну?

— Я тоже так сразу подумал, но... Возможно... Он делал это из других соображений.

— Нет, — Сейран вскакивает с больничной койки и начинает наворачивать круги по палате. — Он даже ни разу не появился. Разве ему не было хотя бы интересно, как я? Какая? На кого похожа? Чьи у меня глаза?

— Его глаза. У тебя его зеленые глаза, — Сейран всхлипывает. — И, если бы он проявил себя, его интерес мог стоить слишком дорого. Он мог отразиться на твоей жизни.

Она останавливается и смотрит на меня своими взмокшими изумрудными глазами в полумраке палаты. Силуэт освещает только лунный свет, пробирающийся сквозь жалюзи.

— Ты же не оставил Дениза, когда знал, что ему грозила опасность. А этот Далкыран бросил меня. Родного ребенка. Свою плоть и кровь.

— Сейран... Иди ко мне.

Она всхлипывает еще раз. Она снова плачет.

— Почему ты не отказался от чужого ребенка, а меня бросил родной отец? — она прикрывает рот руками, чтобы сдержать истерику, но у нее не получается, — слезы сочатся сквозь пальцы. - Ты оставил Дениза. Помог ему. Вырастил, как своего сына. А меня бросили, как щенка. Как будто я какое-то отребье.

— Ты не отребье. Пожалуйста, вернись ко мне в постель, — тяну к ней руку и проклинаю себя за то, что не могу сейчас встать и обнять ее. — Сейран, прошу.

— Почему он не такой, как ты? — вздыхает она и подтирает слезы. — Все могло бы быть по-другому.

— Могло бы. И могло быть еще много других «бы». Если бы не... Если бы он. Если бы они. Много «если». Много условностей из прошлого, которые уже никак не повлияют на настоящее. Да, это больно. Да, это трудно принять. Но это было. Уже прошло. Ты ничего не изменишь. И я переживу эту боль с тобой. Только вернись ко мне в постель и не покидай меня, ладно? Обещаю, что никогда не оставлю тебя.

Она снова плачет. Но теперь улыбается.

— Ты моя семья, Сейран. Ближе тебя никого нет. Я идиот и не купил кольцо, но... Черт возьми, умоляю, не откажи этому обездвиженному израненному человеку и согласись выйти за него замуж. Прости, что не могу встать на колено.

— Ферит... — она застывает у окна. — Это очередная шутка? Мне не смешно...

— Сейран Шанлы Кылыч Далкыран, мать твою, можно сдохнуть, пока это выговоришь, будь моей женой. Я сменю твою фамилию на Корхан, и никто из нас не сломает язык. Я куплю это гребаное кольцо, как только встану на ноги. Я упаду перед тобой на оба колена. Я у твоих ног, Фисташка. Ты же помнишь? Я покрою их поцелуями. От бедер до самых пят. Только будь со мной. Даже в аду.

— Ферит... — слезы льются по ее щекам. Мое сердце стучит, как сумасшедшее.

Пожалуйста, скажи «да».

— И прекрати плакать. Мы не обязаны жениться прямо сейчас. Хоть я и хотел бы.

— Я не могу перестать плакать, — она бежит к кушетке и обнимает меня. — Я так тебя люблю. Аллах. Люблю.

— Это значит «да»?

— Да, черт возьми, невозможный ты идиот. Я твоя. Я с тобой. На земле, в аду, и каждый день здесь, в раю. Я люблю тебя. Больше чем ад, Ферит, помнишь? Больше, чем весь гребаный мир.

— А теперь целуй меня. Немедленно.

Она целует. И этот привкус морского бриза Босфора навсегда останется на нас.