XII. Когда гаснет свет..
Полгода спустя
Актовый зал института был пуст. Стулья сложены и убраны к стенам, софиты выключены, из огромных окон льётся мягкий серый свет зимнего дня. Пахнет деревом, пылью и чем-то неуловимым – старыми спектаклями, смехом, слезами, овациями. Сцена пустует, занавес поднят, и на тёмном дереве пола отражается небо за окнами.
Адель стоит в центре, подняв голову к потолку. Волосы у неё теперь короткие – маллет остался, но цвета сменились: сегодня она тёмно-фиолетовая с синими кончиками. Пирсинг в губе и левой брови притягивает взгляд, когда она улыбается. Голубой линзы нет – она держит её в руке, маленький влажный диск, который когда-то был маской, а теперь стал просто воспоминанием.
В кармане её широких штанов – футляр для линз. В нём и место, и пустота. Как и в истории, которая ещё не дописана.
Дверь зала открывается. Легко, почти беззвучно.
Женя входит медленно _ не потому что боится, а потому что привыкла теперь рассчитывать каждый шаг. Её голова покрыта мягкой шерстяной шапкой цвета горчицы – той самой, которую Адель носила в первую их встречу в кафе. Из-под шапки выбиваются короткие тёмные пряди – волосы начали отрастать после химии, мягкие, как пух, ещё не окрепшие, но живые.
Пирсинг в брови, тот самый, ржаной иглой, сверкает серебром. Губы – бледнее обычного, но в них есть цвет. Глаза – серые, прозрачные, без защиты.
– Ты одна? – спрашивает Женя, оглядывая пустой зал.
– Мы одни, – Адель поворачивается к ней. – Я попросила никого не впускать.
– Зачем?
– Потому что хочу запомнить этот момент. Без зрителей. Без аплодисментов. Без оценок. Просто мы.
Женя подходит ближе. Останавливается у края сцены, смотрит на Адель снизу вверх. Та спускается со сцены одним прыжком – и теперь они на одном уровне. Разные, одинаковые. Две девушки с пирсингом, странными причёсками, шрамами – видимыми и не очень.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Адель.
Этот вопрос она задаёт каждый день. И каждый день Женя отвечает честно.
– Сегодня хорошо, – говорит она. – Дышится легче. Врачи сказали, анализы стабильные.
– Стабильные – это хорошо?
– Это не ремиссия, – Женя пожимает плечами. – Но и не ухудшение. Пока. Посмотрим.
«Пока. Посмотрим» – их новая мантра. В ней нет отчаяния, нет ложной надежды. Есть только принятие и решимость жить дальше. Что бы ни случилось.
Адель кивает, прячет линзу в карман и протягивает руку.
– Помнишь, что ты сказала мне в ту ночь в кафе?
– Я много чего говорила.
– «Танцуй так, будто каждый раз последний».
Женя улыбается. Эта улыбка теперь другая – не защитная, не дежурная. Она глубокая, тёплая, с лёгкой грустинкой, которая не уходит, потому что грусть и радость теперь живут рядом.
– Помню.
– Сегодня я хочу танцевать не «будто последний», – Адель сжимает её ладонь. – А «будто первый». Будто всё впереди.
Женя смотрит на их сплетённые пальцы, потом поднимает взгляд.
– Тогда давай сделаем это твоим любимым вальсом.
– Моим любимым? – Женя поднимает бровь. – Откуда ты знаешь мой любимый вальс?
– Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Шопен. Вальс си минор. Opus 69, номер два. Ты танцевала его в детстве, на конкурсе, и заняла первое место. Твоя мать тогда не приехала. Ты плакала после награждения. Отец купил тебе мороженое и сказал: «Ты молодчина, дочка». Это был единственный раз, когда он говорил о танце.
Женя молчит. Её глаза блестят.
– Как ты...
– Твой отец рассказал. В тот день, когда ты спала после химии. Мы сидели в коридоре, пили ужасный кофе из автомата, и он вдруг начал говорить. Долго, сбивчиво, с паузами. Я запомнила.
– Адель...
– Просто скажи – я права? Этот вальс?
Женя кивает, не в силах говорить.
Адель достаёт телефон, нажимает пару кнопок. Из динамиков, тихо, почти шёпотом, начинает звучать музыка. Шопен. Вальс си минор. Та самая мелодия – печальная, нежная, кружащая. Она наполняет пустой зал, отражается от стен, поднимается под высокий потолок, где когда-то висели софиты для премьеры.
– Я не умею танцевать вальс, – признаётся Адель.
– Я научу, – говорит Женя.
Она делает шаг, кладёт руку на плечо Адель, вторую – в её ладонь. Адель обхватывает талию Жени - осторожно, как что-то хрупкое и драгоценное. Хотя Женя больше не хочет, чтобы её считали хрупкой.
– Смотри на меня, – говорит Женя. – Забудь о движениях. Просто двигайся вместе со мной.
Они начинают кружиться. Медленно, почти в замедленной съёмке. Адель сбивается с ритма, наступает на ногу Жене, извиняется, смеётся. Женя не сердится – она улыбается и ведёт её, как ведут новичка: терпеливо, мягко.
– Раз-два-три, раз-два-три, – шепчет Женя. – Просто чувствуй музыку.
Адель закрывает глаза. И вдруг перестаёт бояться. Её тело расслабляется, шаги становятся ровнее, она перестаёт считать и начинает просто дышать в такт мелодии. Это не идеальный танец. Это настоящий.
Они кружатся по пустому залу. Серый свет из окон очерчивает их фигуры, мягкие тени скользят по полу. Писк динамиков смешивается с дыханием, шорохом ткани, редким смехом.
В какой-то момент Женя кладёт голову на плечо Адель. Та чувствует тепло её щеки через ткань кофты.
– Спасибо, – шепчет Женя.
– За что?
– За всё. За то что нашла меня в сквере. За то что не ушла, когда узнала диагноз. За волосы. За пирсинг. За то что держала, когда я падала. За то что учишь меня жить, когда я уже всё решила про смерть.
– А ты учишь меня танцевать, – отвечает Адель. – И не бояться быть настоящей.
Музыка затихает. Последние аккорды вальса тают в тишине. Они останавливаются, но не отпускают друг друга. Стоят в центре зала, обнявшись, и смотрят на занавес, где угасает свет.
На занавесе – их тени. Две, сплетённые в одну. Тёмные силуэты на сером фоне. Непонятно, где чья рука, чьё плечо. Только общее целое.
– Что будет дальше? – спрашивает Адель.
– Не знаю, – честно отвечает Женя. – Может, ремиссия. Может, нет. Но сейчас – у нас есть сейчас.
– И это всё, что нужно.
– И это всё, что нужно.
Они стоят так долго. За окном темнеет. Где-то в коридоре слышны голоса – студенты возвращаются после пар. Скоро сюда войдут, включат свет, расставят стулья. Жизнь продолжится.
Но сейчас, в этот короткий промежуток между прошлым и будущим, есть только они. Две девушки на пустой сцене. Без масок. Без линз. Без обещаний, которые жизнь может не сдержать.
С пирсингом, разноцветными волосами, шрамами и сердцем, которое бьётся.
– Потанцуем ещё? – спрашивает Адель.
– Всю жизнь, – отвечает Женя.
Она перематывает музыку. Шопен сменяется чем-то другим – более лёгким, почти детским. И они снова кружатся, не разбирая шагов, не боясь ошибиться.
Потому что танец продолжается.
Даже когда гаснет свет.
____
На этом всё..
Напишите хоть ваши впечатления, пожалуйста.