XI. Протест против смерти
Лечение оказалось тяжёлым. Химиотерапия выматывала Женю так, что она спала по шестнадцать часов в сутки. Аппетит пропал, Адель уговаривала её съесть хотя бы ложку супа, и это было труднее, чем любой танец. Волосы, которые Женя так любила – тёмные, густые, с лёгкой волной – начали выпадать сначала понемногу, а потом клоками.
Она не плакала. Просто смотрела на пряди на подушке и говорила:
– Ну вот, теперь я похожа на лысого котёнка.
– На очень красивого лысого котёнка, – поправляла Адель.
Она приносила Жене разноцветные банданы, вязаные шапки от Насти, подруга-дизайнер старалась, и однажды – парик с длинными розовыми волосами.
– Это что? – спросила Женя, приподнимая бровь.
– Это твоя новая жизнь, – Адель надела парик на себя и принялась изображать панка. – Смотри, как сексуально.
Женя засмеялась – впервые за неделю, и смех её был хриплым, но настоящим.
– Ты идиотка, Шайбакова.
– Твоя идиотка.
Но Адель думала не только о Жене. Она думала о себе. О том, как смотрит на отражение в зеркале и видит ту же девушку, что и год назад – тёмные волосы, яркие кофты, голубая линза на людях. Всё это было масками. И после того поцелуя в больнице, после клятвы, которую она дала себе и Жене, маски стали не нужны.
– Я хочу перекраситься, – объявила она однажды вечером, сидя у Жениной кровати.
– В какой цвет? – лениво спросила Женя, листая что-то в планшете.
– В платиновый блонд.
Женя отложила планшет и посмотрела на неё внимательно.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. А потом – каждую неделю буду менять тоникой. Розовый, синий, зелёный. Хочу, чтобы жизнь была яркой. Очень яркой. Пока мы здесь, в этой белой палате, пока всё серое – я хочу быть цветным пятном.
– Ты и так цветное пятно, – усмехнулась Женя.
– Недостаточно.
Адель записалась в салон на завтра. Женя не спала до полуночи – представляла, как это будет выглядеть. И улыбалась в темноту.
Новый цвет оказался шокирующим даже для Адель. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя: тёмные корни, платиновая длина, волосы стали жёстче и непослушнее. Маллет теперь выглядел иначе – белый, торчащий во все стороны, как одуванчик.
– Ну как? – спросила она, открывая дверь палаты.
Женя сидела на кровати, поджав ноги. Увидела Адель и замерла. Потом медленно улыбнулась – той улыбкой, которая делала её лицо неземным.
– Ты похожа на ангела, которого перекрасили в рок-звезду.
– Это комплимент?
– Лучший из возможных.
Адель подошла к зеркалу, висевшему на двери шкафа, и покрутилась.
– Мне нравится. Чувствую себя... новой. Как будто старая Адель осталась где-то там, с тёмными волосами и голубой линзой. А эта – может всё.
– Что, например? – спросила Женя.
– Например, – Адель повернулась к ней, – поцеловать тебя, даже если медсестра сейчас войдёт.
И она поцеловала. Коротко, дерзко, с привкусом лака для волос.
Медсестра, к счастью, не вошла.
На следующей неделе Адель пришла с розовыми кончиками. Ещё через неделю – с синими. Потом – с фиолетовыми и зелёными одновременно, что выглядело как психоделический кошмар, но Женя сказала:
– Это моя любимая версия.
– У тебя их уже много, – засмеялась Адель.
– Каждая лучше предыдущей.
Женя смотрела на неё и думала о своём. О том, что волосы – это всего лишь волосы. Что жизнь – это не то, как ты выглядишь, а то, как ты чувствуешь. И что Адель права: нужно делать жизнь яркой. Прямо сейчас. Не откладывая.
Она начала планировать.
В больнице было скучно. Очень скучно. Женя пересмотрела все сериалы, перечитала все книги, которые принесла Адель, и даже начала решать судоку – что было признаком полного отчаяния.
Ей хотелось сделать что-то радикальное. Что-то, что напомнит ей: она жива. Она может выбирать. Она может болеть, но она не труп.
Она вспомнила про пирсинг.
У неё уже были проколоты язык, губа, мочки. Но хотелось ещё. Бровь. Давно хотела, но всё откладывала – то денег жалко, то времени, то мать сказала бы, что это «неприлично для девушки из приличной семьи».
Теперь мать сидела в коридоре и не смела ничего говорить. Теперь было время.
Проблема была в том, что в больницу нельзя было пригласить мастера. Но Женю это не остановило.
Она нашла иглу. Не новую, не стерильную из упаковки – а старую, которая валялась в шкафчике для рукоделия, предыдущая пациентка, видимо, вышивала. Игла была толстая, кривая, с пятнышками коррозии.
– Это безумие, – сказала Адель, когда Женя продемонстрировала ей находку.
– Это гениально, – возразила Женя.
– Ты подхватишь заражение.
– Я уже подхватила рак. Что мне сделается?
Адель хотела возразить, но закрыла рот. В этой логике был свой, жутковатый смысл.
– Ты хотя бы обработай её, – сдалась Адель. – Спиртом. И над огнём подержи.
– Ты будешь ассистировать?
– Я буду держать тебя за руку, чтобы ты не выколола себе глаз.
Они подготовились как могли. Женя прокалила иглу зажигалкой, протёрла спиртом. Зеркало поставила на тумбочку. Села на кровать, глубоко вздохнула.
– Ты уверена? – в последний раз спросила Адель.
– Да похуй, – ответила Женя.
Она приставила иглу к брови – чуть выше внешнего края, туда, где кожа тоньше. Посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась.
– За жизнь, – сказала она. И нажала.
Игла вошла в кожу с противным хрустом. Женя охнула, но не отстранилась. Она прокрутила иглу, расширяя отверстие, и слёзы выступили на глазах – от боли, от адреналина, от какой-то дикой, первобытной радости.
– Ты идиотка, – прошептала Адель, сжимая её руку. – Господи, ты идиотка.
– Знаю, – выдохнула Женя.
Она протолкнула иглу до конца – так, что остриё показалось с другой стороны. Потом осторожно вставила сережку – маленький серебряный шарик, который Адель купила ей на прошлый день рождения и который Женя носила в ухе, а сейчас сняла и простерилизовала.
Всё. Пирсинг был на месте.
Кровь тонкой струйкой потекла по брови, смешиваясь со слезами. Женя вытерла её салфеткой и посмотрела в зеркало.
Бровь покраснела, опухла, вокруг сережки запеклась кровь. Это было страшно, нелепо, нестерильно – и прекрасно.
– Я сделала это, – сказала Женя. – Я жива.
Адель смотрела на неё – на окровавленную, заплаканную, безумную, и чувствовала, как сердце разрывается от любви.
– Ты безумная, – сказала она. – Но я тебя обожаю.
Она поцеловала Женю в щёку, потом в лоб, потом в кончик носа, стараясь не задеть свежий прокол.
– Теперь ты, – сказала Женя, когда успокоилась.
– Что – я?
– Ты тоже должна. Для симметрии.
– Я не хочу пирсинг иглой из шкафчика.
– Тогда губу. Или бровь. Выберешь сама. Но мы должны быть командой. Ты – с разноцветными волосами, я – с новой дыркой в лице. Мы – восстание.
Адель колебалась ровно три секунды.
– Ладно. Но только если достанем нормальную иглу.
Они достали. На этот раз Женя проследила за стерильностью – попросила у медсестры одноразовый скарификатор из процедурной, сказала, что для поделки. Медсестра удивилась, но дала.
Адель выбрала бровь – левую, чтобы было не симметрично, а как-то по-своему. Села перед зеркалом, взяла иглу. Руки дрожали.
– Я боюсь, – призналась она.
– Я тоже боялась, – сказала Женя. – Но это того стоит. Давай, я буду держать тебя.
Она взяла Адель за руку, и Адель сделала первый прокол. Больно – чёрт, как больно, – но она не вскрикнула. Только закусила губу и протолкнула иглу дальше.
Сережка вошла на удивление легко. Адель посмотрела в зеркало – и улыбнулась сквозь слёзы.
Адель засмеялась – не веря, что это происходит.
И они сделали это вместе. Адель проколола губу о
– чуть ниже, чем у Жени, слева. Снова боль, снова кровь, снова слёзы. Но когда сережка встала на место, она почувствовала странное облегчение. Как будто вместе с проколом вышло что-то, что долго сидело внутри. Страх? Сомнение? Жалость к себе?
– Смотри, – сказала Женя, поворачивая её лицо к зеркалу.
Адель увидела их отражения: две девушки с разноцветными волосами, розово-сине-зелёными у Адель, лысыми в бандане у Жени, с пирсингом, опухшими бровями и губами, запёкшейся кровью. Они выглядели как участницы панк-группы после драки.
– Мы красивые, – сказала Адель.
– Мы – восстание, – повторила Женя.
– Против чего?
– Против всего. Против болезни. Против серости. Против правил. Против того, что говорят «нельзя».
Они стояли обнявшись у зеркала, двери палаты были закрыты, за окнами опускался вечер. Медсестра заглянула через час – и охнула.
– Что вы с собой сделали?!
– Сделали себя собой, – ответила Женя.
Медсестра покачала головой, но промолчала. Она уже привыкла к этим двоим - странным, громким, невозможным. Они нарушали все правила больницы, но при этом Женя начала поправляться. Немного, но начала. И кто знает – может быть, разноцветные волосы и пирсинг были лучшим лекарством.
Ночью, когда больница затихла, Адель лежала на раскладушке рядом с Жениной кроватью. Светила луна, и в её свете металлические шарики в бровях и губах блестели как звёзды.
– Спишь? – шёпотом спросила Женя.
– Нет. Слишком больно.
– У меня тоже болит. Но знаешь что?
– Что?
– Я чувствую себя живой. По-настоящему.
Адель повернулась на бок, глядя на Женю. Та улыбалась в темноте.
– Я тоже, – сказала Адель. – Спасибо тебе.
– За что?
– За то что ты есть. За то что ты безумная. За то что ты решила проколоть бровь ржавой иглой. За то что я теперь хожу с пирсингом и разноцветной головой. За то что жизнь... стала яркой.
– Это ты сделала её яркой, – ответила Женя. – Ты и твои кофты. И твои волосы. И твоя дурацкая голубая линза, которую ты больше не носишь.
– Потому что ты видишь меня и без неё.
– Вижу.
Они замолчали. Луна плыла по потолку. Где-то за стеной тихо работала аппаратура, капали капельницы, спали другие пациенты. А в этой палате двое перекрашенных, проколотых, поломанных, но несломленных девушек держались за руки и не боялись утра.
– Как думаешь, – сказала Женя, – что скажет твоя мама про пирсинг?
– Скажет, что я сошла с ума.
– А ты?
– Скажу, что я счастлива.
И это была правда..
__________
Как ваши впечатления от истории?
Как думаете какой будет финал?)