VII. Ты - чудо
После той репетиции Адель не могла думать ни о чём другом. Она сидела над эскизами, но вместо линий костюмов рисовала ингалятор. Она пила кофе, но чувствовала только горечь. Она смотрела на Женю в институте и видела не улыбку - маску. Тонкую, хрупкую маску, под которой что-то медленно задыхалось.
- Ты сама не своя, - сказала Настя, когда они в четвертый раз за день столкнулись в коридоре. - Что случилось?
- Проект, - отмахнулась Адель. - Сложный.
- Ты врёшь. Я знаю тебя два года. Ты врёшь, когда отводишь взгляд. Ты сейчас отвела.
Адель посмотрела на подругу. Настя была хорошей - верной, острой на язык, но умеющей молчать, когда нужно. И Адель почти рассказала. Почти выпалила: «Я думаю, у Жени что-то с лёгкими, серьёзное, и она скрывает, а я не знаю, что делать». Но слова застряли в горле. Потому что сказать - значило предать доверие. А доверия между ней и Женей ещё не было - только его призрак, тонкий, как паутина.
- Всё в порядке, - соврала Адель. - Правда.
Настя не поверила, но не стала давить. Только вздохнула и сказала:
- Если что - я рядом.
Адель кивнула и пошла дальше. Но она уже приняла решение.
Деканат факультета хореографии находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, где пахло старыми документами и мелом. Адель подошла к двери в среду после пар, когда секретарь ушла на обед, а куратор Жени - женщина лет пятидесяти с усталым лицом и вечной папкой в руках - задержалась, чтобы разобрать бумаги.
Адель постучала.
- Войдите, - раздалось изнутри.
Она открыла дверь. Куратор, Ирина Семёновна, сидела за столом, водя пальцем по строчкам в ведомости. При виде Адель она подняла брови.
- Вы с факультета дизайна? Что-то случилось с совместным проектом?
- Нет, - Адель села на стул без приглашения - наглость, но времени на вежливости не было. - Я насчёт Евгении Кравец. Моей партнёрши.
Ирина Семёновна отложила ручку. Её лицо стало осторожным.
- А что с Евгенией?
- Она... - Адель замялась, подбирая слова. - Она на репетициях задыхается. Говорит, аллергия. Но я видела ингалятор. И она очень бледная, худеет, хотя танцует как одержимая. Я волнуюсь. Вы не знаете, что с ней?
Куратор молчала. Слишком долго. Адель поняла: знает. Или догадывается.
- Ирина Семёновна, - Адель подалась вперёд. - Я не сплетница. Я просто хочу помочь. Если ей нужна медкомиссия или освобождение от нагрузок - я могу подстроиться. Но я должна понимать, что происходит.
- Это не информация для разглашения, - сухо ответила куратор. - Медицинские данные студентов - конфиденциальны.
- Я понимаю. Но если вы скажете мне, что у неё астма или бронхит, я просто буду знать, как себя вести. Я не буду лезть. Обещаю.
Ирина Семёновна посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах читалась внутренняя борьба - между долгом и человечностью.
- Вы её подруга? - спросила она.
- Я... - Адель не знала, как ответить. Подруга? Партнёр по проекту? Девушка, которая влюблена, но не признаётся? - Я хочу ею стать. По-настоящему. Но для этого нужно знать правду.
Куратор вздохнула. Открыла ящик стола, достала толстую папку с фамилиями студентов, полистала. Нашла нужную. Адель видела край листа - «Кравец Е.А.», дата рождения, группа. Ирина Семёновна пробежала глазами по строкам, и её лицо стало ещё более усталым.
- Я не должна вам это показывать, - сказала она тихо. - Но... Евгения скрывает свой диагноз от всех. Даже от меня долгое время. А сейчас она сняла квартиру, приходит на пары, репетирует... а я смотрю на неё и не знаю, что делать. Потому что формально она совершеннолетняя, имеет право на тайну. А неформально...
Она развернула папку к Адель.
- Читайте. И не говорите, что я вам показывала.
Адель наклонилась. В свете настольной лампы строчки медкарты прыгали перед глазами. Она читала и не верила.
«Диагноз: немелкоклеточный рак лёгкого, III стадия. Лечение: паллиативная терапия. Прогноз: неблагоприятный».
Слова складывались в предложения, но смысл не доходил. Рак. Лёгких. III стадия.
- Это... - Адель подняла глаза на куратора. - Это ошибка?
- Нет, - тихо сказала Ирина Семёновна. - Диагноз подтверждён год назад. Она проходила химиотерапию, потом отказалась. Говорит, хочет танцевать, пока может. Врачи давали ей максимум два года. С того момента прошёл год.
Адель не чувствовала своего тела. Она сидела на стуле, сжимая край стола, и мир вокруг распадался на куски.
- Но она такая... - прошептала Адель. - Такая живая. Такая сильная. Она танцует как...
- Как будто от этого зависит её жизнь? - закончила куратор. - Потому что так и есть. Для неё танец - единственное, что осталось.
Она закрыла папку и убрала обратно в ящик.
- Я не должна была вам этого говорить. Но вы пришли. Вы спросили. Может быть, вы сможете... я не знаю. Просто будьте рядом. Ей никто не нужен, она от всех отгородилась. А вы...
- Я никуда не уйду, - сказала Адель, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала. - Спасибо.
Она встала. Ноги не слушались. Она вышла из деканата, прошла по коридору, спустилась по лестнице, вышла на улицу, и только тогда позволила себе согнуться пополам, уперевшись руками в колени, и задышать часто-часто, чтобы не закричать.
- Нет, - прошептала она в асфальт. - Нет, нет, нет.
Она не плакала. Слёзы придут позже - ночью, в подушку, когда осознание пробьёт броню. Сейчас был шок. Холодный, липкий, как осенний дождь, который вдруг пошёл, хотя прогноза не было.
Она вспомнила всё: одержимость Жени танцем, её безразличие к усталости, хриплый кашель, который та называла аллергией. Ингалятор в подсобке. И слова - «я хочу быть замеченной только танцем». Это не было кокетством. Это была борьба за время. Каждый прыжок, каждое падение, каждая секунда на сцене - украденная у болезни.
- Идиотка, - прошептала Адель. - Ты идиотка, Женя.
Но в голосе не было злости. Была боль.
Она нашла её в тот же вечер.
После деканата Адель не пошла домой. Она ходила по институту, как тень, заглядывая в аудитории, на лестницы, в столовую. Жени нигде не было. Уже стемнело, когда Адель вышла на задний двор - место, где курили студенты, где стояли скамейки с облупившейся краской и рос одинокий клён.
И увидела её.
Женя сидела на корточках у стены, втянув голову в плечи, в тонкой куртке - холодно ведь, октябрь на исходе, и в пальцах у неё дымилась сигарета. Небрежно так, будто это был кислород. Она затягивалась глубоко, с каким-то вызовом, и выпускала дым в серое небо.
Адель остановилась в десяти шагах. Смотрела. В голове смешалось всё - прочитанный диагноз, слова куратора, сигарета в руках Жени. У неё рак лёгких. Она знает. И она курит.
- Ты совсем с ума сошла? - голос Адель прозвучал жёстче, чем она планировала.
Женя подняла голову. Увидела Адель - и её лицо на секунду стало испуганным, почти детским. Но тут же маска вернулась на место.
- А, Шайбакова, - сказала она ровно. - Ты чего тут? Тусовка не сегодня.
- Не прикидывайся, - Адель подошла ближе, не сводя глаз с сигареты. - Ты с ума сошла. Ты куришь.
- Ну да, курю. Ты тоже куришь.
- Я не... - Адель осеклась. - Женя. Я знаю.
Женя замерла. Сигарета застыла в пальцах. Медленно, очень медленно она подняла на Адель глаза - серые, прозрачные, но теперь в них не было спокойствия. В них был страх.
- Что ты знаешь? - спросила она тихо.
- Всё, - сказала Адель. - Я была в деканате. Я видела твою медкарту.
Тишина. Даже ветер, казалось, замер.
Женя медленно выпрямилась, потушила сигарету о стену - резко, с какой-то злостью. Окурок упал на землю. Она смотрела на Адель, и её лицо менялось: испуг, гнев, отчаяние, снова гнев.
- Ты не имела права, - прошипела она. - Это моё личное дело. Ты... ты полезла туда, куда не просили. Кто тебе дал?
- Мне никто не давал, - Адель сделала шаг вперёд. - Я сама. Потому что ты задыхаешься на репетициях, а говоришь «аллергия». Потому что ты падаешь в подсобке и прижимаешься лбом к стене, чтобы не упасть в обморок. Потому что я вижу, как ты умираешь каждый день, и ты делаешь вид, что всё нормально. Это не нормально, Женя!
- Не смей говорить мне, что нормально, а что нет! - голос Жени сорвался на крик. - Ты не знаешь, что это такое - когда тебе говорят, что осталось два года, а ты только начала жить. Ты не знаешь, каково это - смотреть в зеркало и видеть, как таешь. Как волосы лезут после химии, как ногти крошатся, как каждое утро начинается с того, что ты проверяешь - дышишь ли ещё.
Она замолчала. Плечи её тряслись. Адель впервые видела, как слёзы текут по её щекам, но Женя не вытирала их, будто не замечала.
- Я хочу успеть, - сказала она уже тише, почти шёпотом. - Всё успеть. Танец, который я всегда хотела поставить. Костюмы, которые не будут натирать. Один человек... - она посмотрела на Адель, и в этом взгляде было что-то, от чего у той замерло сердце. - Один человек, который увидел меня. Настоящую. Я не хочу умирать, Адель. Но я не хочу умирать, не попробовав пожить.
Адель стояла, не в силах двинуться. Слова застревали в горле - гнев, который она принесла с собой, таял, как снег под солнцем. Вместо него приходила такая огромная, такая беспомощная боль, что она еле дышала.
- Ты идиотка, - прошептала Адель, но теперь в этом слове не было обвинения. Только отчаяние. - Ты идиотка, Женя. Курить с раком лёгких - это... это...
- Это моё самоубийство с отсрочкой? - Женя криво усмехнулась, вытирая лицо рукавом. - Я знаю. Я не дура. Просто... когда врачи говорят, что ты всё равно умрёшь, начинаешь делать то, что хочешь. Хочу курить - курю. Хочу танцевать до потери пульса - танцую. Всё равно уже не спастись.
- Неправда, - Адель шагнула к ней, схватила за плечи - резко, почти грубо. - Неправда, слышишь? Есть лечение. Есть ремиссии. Люди живут годами. Ты не имеешь права сдаваться и курить вот эту дрянь, пока у тебя есть хотя бы шанс!
- Шанс на что? - Женя не отстранилась, но её голос стал тихим. - На то, чтобы полгода пролежать в больнице под капельницами, а потом всё равно умереть? Я уже проходила химию. Я не хочу больше. Я хочу танцевать.
- И ты танцуешь! - Адель встряхнула её - легонько, но ощутимо. - Ты танцуешь так, как я никогда никого не видела. Но ты можешь танцевать и без сигарет. Ты можешь... ты можешь жить, Женя. По-настоящему жить. Не убивать себя каждый день по миллиметру.
Женя смотрела на неё. Слёзы всё ещё текли, но в глазах появлялось что-то новое - не гнев, не страх, а удивление. Как будто она впервые видела, что кому-то не всё равно. Что кто-то готов кричать на неё, хватать за плечи, трясти - только чтобы она не сдавалась.
- Почему тебе не всё равно? - спросила она шёпотом.
Адель хотела сказать «потому что я люблю тебя». Но слова не шли - слишком большое, слишком страшное признание для этого момента, для этой разбитой Жени, которая только что показала свои трещины.
- Потому что ты - чудо, - сказала Адель вместо этого. - Ты сказала мне это в мастерской. Теперь я говорю тебе. Ты чудо, Женя. И я не позволю тебе сгореть раньше времени.
Она отпустила плечи Жени и отступила на шаг.
- Сигареты, - сказала она твёрдо. - Где они?
- Что?
- Сигареты. Дай их сюда.
Женя колебалась секунду. Потом полезла в карман куртки и вытащила пачку - почти полную. «Парламент», синий. Адель взяла её, не спрашивая, размяла в пальцах и бросила в ближайшую урну.
- Сейчас ты меня ненавидишь, - сказала Адель. - Я понимаю. Но когда-нибудь скажешь спасибо.
- Ты не вправе решать за меня, - тихо сказала Женя, но в голосе не было злости. Была усталость. Такая глубокая, что Адель стало физически больно.
- Знаю, - ответила Адель. - Не вправе. Но я всё равно буду. Потому что кто-то должен.
Они стояли друг напротив друга под светом единственного фонаря. Начал накрапывать дождь - мелкий, противный. Холодно. Темно. Двор пуст.
- Иди домой, - сказала Адель. - Я провожу.
- Не надо, - Женя покачала головой. - Я сама.
- Я сказала - провожу. Не спорь.
Женя посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула - едва заметно, но кивнула.
Они шли молча. Под ногами хрустели мокрые листья. Адель шла рядом, не касаясь, но чувствуя тепло Жениного тела на расстоянии. Иногда Женя останавливалась, чтобы перевести дыхание - и тогда Адель ждала, не торопила, не смотрела. Просто стояла рядом.
У подъезда, где Женя снимала квартиру, они остановились.
- Спасибо, - сказала Женя в пустоту. - Что... не ушла. Что раскрыла. Что... не знаю.
- Всё будет, - сказала Адель. Она не знала, правда ли это. Но Жене сейчас нужна была надежда - даже фальшивая. - Просто не сдавайся. Хорошо?
Женя кивнула. Развернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.
- Адель.
- М?
- Твои глаза... сегодня они тёмные. Ты без линзы.
Адель моргнула. Действительно - она забыла надеть линзу. С той ночи в мастерской она часто забывала. И сейчас, в гневе и боли, ей было всё равно.
- Да, - сказала она. - Без.
Женя посмотрела ей в глаза - в оба, тёмных, настоящих. И улыбнулась. Не защитной улыбкой, не дежурной. А той, которой улыбаются, когда больше нечего скрывать.
- Красивые, - сказала она. - Настоящие, светлее любой звёзды.
Дверь закрылась.
Адель постояла ещё минуту под дождём, глядя на тёмные окна. Потом развернулась и пошла домой. И только когда зашла в свою комнату, закрыла дверь и упала на кровать - слёзы наконец прорвались. Она плакала в подушку, не сдерживаясь, не вытирая, пока не кончились силы.
Рак. Женя умрёт. Женя может умереть. А она, Адель, только что нашла её - и уже может потерять.
Но сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь отчаяние пробивалась другая мысль:
«Я не дам ей умереть просто так. Она будет танцевать. Она будет жить. Даже если мне придётся бороться с ней самой. Даже если она будет ненавидеть меня за заботу. Я буду рядом. Всегда».
Она уснула под утро, сжимая в руке телефон, где на экране светилось сообщение, отправленное Жене:
«Завтра репетиция в 9, а не в 8. Высыпайся. И, Женя... спасибо, что не прогнала. Ты сильная. Но иногда можно быть слабой. Я рядом»
Ответ пришёл через пять минут, когда Адель уже спала:
«Спасибо. Спокойной ночи, Шайбакова»
Адель не увидела. Но во сне она улыбалась.
___________
Ребятки котятки, как вам такой поворот событий? Пишите свои мысли, мнения, размышления, всё что хотите то и пишите.
Я постараюсь побыстрее закончить эту работу (она уже написана, её надо просто отредактировать и выложить) и немного начать прописывать ещё одну историю. Новая работа будет с Викой, она будет большая, с каким-то определённым лором, интересной сюжеткой.
НО, она будет явно не скоро.
Потому что это будет сложная работа, над которой я хочу хорошо поработать.
И плюсом у меня начинается сессия..
Всё что есть у меня сейчас в голове это сотни отрывков из стихотворений и проз разных авторов, и нет места на свои собственные работы(