part 4
Чужая комната
Ты проснулась от тишины.
Это было странно - проснуться не от звука, а от его отсутствия. В твоём прежнем доме тишины не существовало. Скрипели половицы, гудел старый холодильник на кухне, мать вечно ворчала то на отца, то на соседей, то на тебя. Отец включал телевизор на полную громкость, потому что почти оглох на одной стройке, где работал без наушников. Улица за окном гудела машинами, лаяли собаки, орали дети. В том доме нельзя было побыть одной. В том доме ты всегда была на виду, и при этом - совершенно невидимой.
Здесь - иначе.
Ты лежала, не открывая глаз, и прислушивалась. Ничего. Вообще ничего. Только где-то далеко, может быть, в коридоре или на первом этаже, едва слышно тикали часы. Те самые, с маятником, из его кабинета? Нет, эти звучали иначе. Мягче. Будто дом дышал в такт их ходу.
Ты открыла глаза.
Солнце уже пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, и по комнате плыли золотые полосы света. Пылинки танцевали в них, медленно кружась в своём бесконечном, бесцельном вальсе. Высокий потолок с лепниной по углам, люстра поменьше, чем в холле, но всё равно слишком дорогая для человека, который никогда не видел ничего дороже старого комода с облезлой краской. Стены - светло-серые, и это было неожиданно. Ты ожидала, что весь дом будет выдержан в тёмных, мрачных тонах, как кабинет и коридор. Но здесь, в этой комнате, было почти... уютно? Или это слово не подходило?
Ты села на кровати. Та не скрипнула.
Белоснежное постельное бельё сбилось за ночь в уродливый комок. Ты плохо спала. Постоянно просыпалась, прислушиваясь к шагам за дверью. Один раз - или тебе показалось? - шаги остановились прямо у твоей комнаты. Ты замерла, боясь дышать, но через минуту они возобновились и стихли где-то в глубине дома. Пэйтон? Охрана? А может, экономка, которую ты ещё не видела? Ты не знала. И от этого было только страшнее.
Шёлковый халат и ночная сорочка так и лежали на кресле у окна - нетронутые. Ты вчера даже не переоделась. Просто рухнула поверх покрывала в том же платье, в котором тебя выставили на сцену аукциона. Теперь оно помялось и пахло чужой машиной, чужим кондиционером, чужим миром. И ещё - страхом. Хотя, может, страх пах не от платья. Может, он пах от тебя самой.
Ты спустила ноги на пол. Паркет - тёмный, отполированный до блеска. Но холодный. Холодно было везде. Ты уже начинала думать, что сам Пэйтон Мурмаер сделан из льда, и его холод просачивается сквозь стены, пол, потолок, добирается до каждой комнаты, до каждого угла. Ледяной вирус. Ледяная империя.
Босые ступни тихо прошелестели по паркету. Ты подошла к окну и отдёрнула штору.
Дневной свет ударил в глаза - яркий, резкий, требовательный. Ты зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, внизу раскинулся сад.
Он был огромен - гораздо больше, чем тебе показалось ночью. Идеально подстриженные газоны - сочная, яркая зелень, какой не бывает в обычной жизни, только на картинках. Кусты, подстриженные в форме безупречных шаров, будто их обмеряли линейкой. Гравийная дорожка петляла между клумбами, на которых цвели какие-то белые и лиловые цветы. Названий ты не знала - в твоём мире цветы не росли, только сорняки вдоль покосившегося забора.
Вдалеке, в центре сада, блестел небольшой фонтан. Струя воды поднималась метра на два и рассыпалась сверкающими брызгами. Вокруг фонтана - каменная скамья. Всё это выглядело не как дом. Как поместье. Как маленькое королевство, отгороженное от остального мира высоким каменным забором.
И этот забор ты тоже рассмотрела. Высокий, метра три, не меньше. Кованые ворота с камерами на столбах. Вчерашний охранник с собакой уже сменился - теперь у ворот стоял другой. Чёрный костюм, каменное лицо, руки сцеплены за спиной. Собаки не было видно, но ты не сомневалась, что она где-то рядом.
Периметр под напряжением. Камеры. Собаки. Не советую проверять.
Ты отдёрнула руку от шторы так резко, будто ткань обожглась. Сердце забилось быстрее. Ты отошла от окна, глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Не сейчас. Не смей расклеиваться сейчас.
На тумбочке у кровати по-прежнему стоял стакан с водой - нетронутый, хотя губы пересохли. Рядом лежала карточка: «Завтрак в 8:00. Столовая. Не опаздывайте». Ты взяла её в руки - плотная, белая, с золотым тиснением. Перевернула. На обороте была приписка, сделанная от руки чёрной ручкой. Почерк - мелкий, убористый, но удивительно чёткий, без единой завитушки. Буквы стояли ровно, будто по линейке.
«И приведи себя в порядок».
Пэйтон. Это точно был его почерк. Почерк человека, который не тратит время на лишние слова. Который привык писать быстро, но так, чтобы каждое слово доходило до адресата. Как пуля.
Ты представила, как он вчера ночью - после вашего разговора в кабинете, после того, как ты ушла в свою комнату, - зашёл сюда. Или, что вероятнее, прислал кого-то. Марту? Охрану? Положил карточку на тумбочку. Оглядел комнату - просто чтобы убедиться, что всё в порядке, что новая вещь на своём месте. И ушёл, не задерживаясь.
Ты поставила стакан на место, даже не пригубив воду. Пить не хотелось. Хотелось проснуться. Но это не был сон. Сон не мог быть таким реальным, таким холодным, таким продуманным до последней детали. Сон не мог пахнуть хвоей и металлом.
---
Ванная комната примыкала к спальне - ты не заметила её вчера, слишком уставшая и разбитая, чтобы осматриваться. Теперь ты толкнула дверь и замерла на пороге.
Она была огромной. Белоснежная раковина с золотыми кранами, зеркало во всю стену, большое окно с матовым стеклом, через которое лился мягкий рассеянный свет. На полу - плитка песочного цвета, тёплая на ощупь. Здесь пол был с подогревом, и ты впервые за всё время почувствовала что-то, кроме холода.
На полке у зеркала - аккуратно разложенные новые зубные щётки в упаковке, расчёска с деревянной ручкой, несколько баночек с кремами, на которые ты смотрела с недоумением: какие-то сыворотки, тоники, увлажняющие маски. Ты никогда не пользовалась такими. В твоей семье мылись самым дешёвым мылом, иногда шампунем «два в одном», который пах химическим арбузом.
Полотенца - белые, пушистые, пахнущие цветочным кондиционером. Ты взяла одно и просто подержала в руках. Оно было мягче, чем всё, к чему ты когда-либо прикасалась. Мягче, чем твоя старая подушка. Мягче, чем тот плед, в который ты куталась зимой, когда отопление отключали.
Ты положила полотенце на место и повернула кран. Ледяная вода обожгла лицо, и это было хорошо. Честно. Больно - но по-настоящему. Ты плескала воду снова и снова, пока кожа не загорелась холодом, пока сон не ушёл окончательно.
Подняла голову и посмотрела в зеркало.
Из отражения на тебя смотрела бледная, осунувшаяся девушка. Тёмные круги под карими глазами - ты почти не спала, и это было видно. Мелкие прыщики на лбу высыпали от нервов - всегда так, когда ты переживала стресс. Волосы спутались в колтуны, тёмные пряди прилипли к вискам. Губы сухие, потрескавшиеся.
Ты долго смотрела на своё отражение. Не с ненавистью. Не с жалостью. Скорее с удивлением: это всё ещё ты? Та самая Т/и Т/ф, которая жила в покосившемся доме, ходила в заштопанной форме и верила, что мама с папой любят её, просто у них трудные времена? Та самая Т/и, которая смеялась с единственной подругой на задней парте и мечтала когда-нибудь уехать далеко-далеко?
Нет. Та Т/и умерла вчера. За фанерной перегородкой, когда прозвучали слова: «Родная, что ли?» И окончательно - когда молоток аукциониста ударил по столу.
Продано.
- Приведи себя в порядок, - повторила ты вслух, глядя в глаза своему отражению. Голос прозвучал глухо. Чужой. Но в нём было что-то новое. Что-то, похожее на решимость.
Ты взяла расчёску и начала разбирать колтуны. Было больно. Ты не обращала внимания. Рывок за рывком - ты расчёсывала волосы, пока они не легли ровными тёмными прядями. Потом заплела простую косу - не потому, что хотела, а потому, что так было удобно. Так ты хотя бы что-то контролировала.
Умылась ещё раз. Почистила зубы новой щёткой, которая пахла мятой. Стянула мятое платье и надела шёлковый халат поверх белья. Халат был холодным и скользким - непривычное ощущение. Ты чувствовала себя самозванкой в нём. Актрисой, которая примеряет чужой костюм.
На часах у кровати было 7:41.
Почти восемь. Ты задержалась в ванной дольше, чем планировала. «Не опаздывайте» - предупреждение на карточке вспыхнуло в голове. Ты не знала, что бывает, когда опаздывают к завтраку Пэйтона Мурмаера, но проверять не хотелось. Ты сунула ноги в мягкие домашние тапочки, стоявшие у кровати, и вышла в коридор.
---
Дневной коридор выглядел иначе. Солнце проникало сквозь окно в дальнем конце, и тёмные деревянные панели уже не давили так, как ночью. Теперь были видны детали: тонкая резьба на рамах картин, старинные латунные бра, приглушённо поблёскивающие в солнечном свете. Тишина больше не была мёртвой - она была жилой. Тёплой. Почти мирной.
Почти.
Ты прошла мимо двери в кабинет. Она была закрыта. Тишина. То ли Пэйтона там не было, то ли он сидел внутри - бесшумный, как змея. Ты прислушалась на секунду, но не услышала ни звука, ни движения. Дом умел хранить секреты.
Лестница встретила тебя тем же бордовым ковром, теми же тёмными перилами, той же хрустальной люстрой. Днём люстра не горела, и её подвески висели неподвижно - сотни стеклянных слезинок, застывших в воздухе. Ты спустилась, держась за перила. Ступени были мягкими под ногами - ковёр заглушал шаги. Шёлк халата скользил по коже.
Холл. Мраморный пол - вчера он показался тебе ледяной пустыней. Теперь, днём, в солнечном свете, льющемся из высоких окон, он выглядел просто... полом. Дорогим, красивым, но полом. Ты осмотрелась. Где столовая? Вчера ты не обратила внимания, куда ведут двери. Их было четыре. Одна - входная. Одна - в кабинет на первом этаже, куда тебя вчера не пустили. Ещё одна, справа, вела в гостиную - ты заметила край дивана. И последняя, слева, была приоткрыта. Оттуда пахло кофе и чем-то сладким. Вафли? Выпечка? Ты пошла туда.
- Доброе утро.
Голос раздался откуда-то из-за спины, и ты вздрогнула. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Ты резко обернулась. Женщина. Пожилая - лет шестьдесят, может, больше. Высокая, сухощавая, с идеально прямой спиной, будто она проглотила аршин. Строгое серое платье, белый передник, волосы убраны в тугой пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Лицо спокойное, без улыбки, но и без враждебности.
Она стояла у двери в гостиную и смотрела на тебя. В её руках не было ни подноса, ни тряпки - просто руки, сцепленные в замок на уровне пояса. Поза вышколенной прислуги. Поза человека, который знает этот дом лучше, чем сам хозяин.
- Меня зовут Марта, - сказала она. Голос был сухим, но не грубым. - Я экономка в этом доме. Мистер Мурмаер ожидает вас в столовой. Прошу следовать за мной.
Она развернулась и пошла, не дожидаясь ответа. Не обернулась, не проверила, идёшь ли ты - точно так же, как Пэйтон вчера. То ли все в этом доме были уверены, что им подчиняются, то ли им просто было всё равно. Ты пошла следом. Мягкие тапочки бесшумно ступали по мрамору. Марта шла, не оборачиваясь. Её шаги были чёткими, размеренными. Старомодные туфли на низком каблуке цокали по полу: цок-цок-цок.
Столовая оказалась такой же огромной, как и всё здесь. Ты ожидала этого - и всё равно замерла на пороге. Высоченный потолок с лепниной, массивная люстра, похожая на ту, что в холле, только поменьше. Длинный стол из тёмного дерева - такой длинный, что за ним могло бы уместиться человек двадцать, а то и больше. Белоснежная скатерть. Стулья с высокими резными спинками. На стенах - картины: пейзажи, что-то пасторальное, неожиданно мирное. И большое окно, выходящее в сад. Солнце заливало комнату.
Но сервирован был только один конец стола. На две персоны.
Пэйтон уже сидел.
Ты увидела его прежде, чем он тебя. Он был в светло-голубой рубашке - верхняя пуговица расстёгнута, воротник открывает шею. Рукава подвёрнуты до локтей, и ты впервые увидела его руки. Сильные. С проступающими венами. На левом запястье - часы. Тяжёлые, на стальном браслете, явно дороже всего, что ты когда-либо видела. Перед ним стояла чашка с чёрным кофе и лежал раскрытый ноутбук. Он читал - быстро пробегал глазами по строчкам, изредка стучал по клавиатуре.
При звуке твоих шагов он поднял глаза. Ровно на секунду. Задержал взгляд на твоём лице, скользнул ниже - на шёлковый халат, на косу, на тапочки. Ничего не сказал. Просто кивнул на стул напротив и снова уткнулся в экран.
Как будто ты была строчкой в его расписании. «8:00 - завтрак с женой». Пункт, который нужно отметить галочкой. Не более.
Ты села. Стул был удобным - обит тёмно-зелёным бархатом. Ты подумала, что ни разу в жизни не сидела на бархате. Марта тут же материализовалась из ниоткуда и поставила перед тобой тарелку. Омлет - пышный, жёлтый, посыпанный зеленью и крошечными кусочками белого сыра. Тосты - хрустящие, золотистые. Ломтики авокадо, выложенные аккуратным веером. Маленькая розетка с джемом - малиновым, судя по цвету. Стакан апельсинового сока.
Всё выглядело как на картинке из журнала. Как фотография в разделе «Идеальный завтрак для идеальной жизни». Ты смотрела на тарелку и не чувствовала голода. Вообще ничего не чувствовала.
Ты взяла вилку - просто чтобы чем-то занять руки.
Пэйтон пил кофе. Тишина тянулась. Ты ковыряла омлет, отрезая крошечные кусочки и медленно жуя. Есть не хотелось, но ты заставляла себя. Кто знает, когда будет следующий приём пищи, и будет ли он вообще. Вчера ты не ужинала. Сегодня нужно было поесть хотя бы для того, чтобы не упасть в обморок.
- Юрист будет через час, - сказал Пэйтон, не поднимая глаз от ноутбука.
Ты замерла с вилкой в руке.
- Документы уже готовы. Брачный договор. Твоё дело - прочитать и подписать. Никаких фокусов.
Ты положила вилку на край тарелки. Металл тихо звякнул о фарфор.
- А если я не подпишу?
Он медленно поднял голову. Очень медленно. Как зверь, который услышал в кустах что-то интересное. Его карие глаза встретились с твоими, и ты снова почувствовала этот холод - глубокий, непробиваемый.
- Это не вопрос выбора, - сказал он. - Ты подпишешь. Потому что обратной дороги нет. Потому что твои родители уже потратили мои деньги. Потому что ты здесь, в моём доме, и выйти отсюда без моего разрешения ты не можешь.
Он сделал глоток кофе, не разрывая зрительного контакта.
- Это просто формальность.
- Для вас, - сказала ты тихо. - Для вас это формальность. Для меня - жизнь.
Что-то мелькнуло в его глазах. На долю секунды - что-то почти человеческое. Но оно исчезло быстрее, чем появилось.
- Для тебя это тоже формальность, - сказал он. - Потому что твоей прежней жизни больше нет. Смирись с этим. Будет легче.
Он снова опустил взгляд на экран. Разговор был окончен.
Ты молча ела омлет. Марта принесла тебе чай - зелёный, с жасмином. Ты не просила, но она поставила чашку перед тобой и тихо сказала: «Вам нужно успокоиться, мисс». И исчезла, прежде чем ты успела ответить.
Время шло. Пэйтон работал. Ты смотрела то в тарелку, то в окно, то на свои руки. Ты заметила, что ногти у тебя обломанные, а кожа на пальцах сухая. Интересно, стилист, которого он наймёт, будет это исправлять? Маникюр? Ты никогда его не делала.
- Ты хорошо спала?
Вопрос прозвучал так внезапно, что ты вздрогнула. Пэйтон смотрел на тебя поверх ноутбука. В его голосе не было ни заботы, ни участия. Просто вопрос. Но он спросил. Сам. Без выгоды и без приказа.
- Да, - сказала ты. - Спасибо.
Он чуть прищурился. Ты поняла, что он уловил ложь.
- Хорошо, - сказал он. - Потому что сегодня тяжёлый день.
И снова вернулся к работе.
Ты допила чай. Марта унесла тарелки.
- После подписания, - заговорил Пэйтон, закрывая ноутбук, - поедешь с Мартой в салон. Я уже обо всём договорился. Причёска, макияж, маникюр - всё, что нужно. К вечеру ты должна выглядеть соответственно.
Он окинул тебя взглядом. Быстрым, оценивающим. Ты заметила, как его глаза задержались на выбившейся из косы пряди, на бледных щеках, на халате, который был тебе чуть великоват.
- Соответственно чему? - спросила ты.
- Моему статусу, - ответил он. - Через неделю приём. Там будут люди, которые должны увидеть мою жену. Не запуганную девчонку с аукциона. Не бледную мышь. А женщину, рядом с которой я выгляжу ещё более влиятельным, чем есть.
Он произнёс «бледную мышь» без злобы. Констатация факта. От этого было только обиднее.
- Я не мышь, - сказала ты. Голос дрогнул, но ты не отвела взгляд.
Пэйтон посмотрел на тебя. Пауза.
- Вот и докажи это, - сказал он. - Жду в кабинете через час.
И вышел.
---
Ты осталась одна. Марта собирала посуду. Солнце заливало столовую. В саду пели какие-то птицы - ты не знала, какие. В твоём районе птицы не пели.
- Мисс, - Марта остановилась рядом с твоим стулом. Её лицо было всё тем же - спокойным, строгим. Но голос чуть смягчился, будто она разрешила себе быть человеком хотя бы на минуту. - Не принимайте его слова близко к сердцу. Мистер Мурмаер... он резок. Но он не жесток. Если не давать повода.
- Я не давала повода, - сказала ты.
- Вы ответили ему, - Марта чуть приподняла бровь. - Для него это уже повод.
Она взяла поднос с грязной посудой и направилась к двери, но на пороге задержалась.
- И всё же, - добавила она, не оборачиваясь, - я рада, что вы ответили. В этом доме давно никто ему не отвечал.
И ушла, оставив тебя в одиночестве.
Птицы за окном продолжали петь. Часы где-то в глубине дома продолжали тикать. Ты сидела в бархатном кресле, в чужом шёлковом халате, и думала: «Может быть, мышь - не навсегда. Может быть, мышь когда-нибудь научится кусаться».
Эта мысль испугала тебя саму.
Но она была.
---
В кабинет ты постучала ровно через час. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Часы в холле - те самые, напольные, с маятником, - пробили девять.
- Войдите, - раздался голос Пэйтона.
Внутри всё было так же, как вчера, только теперь у стола стоял ещё один человек. Пожилой, лет под шестьдесят, в дорогом сером костюме-тройке. Седые виски, очки в тонкой золотой оправе. В руках - кожаный портфель. Он стоял ровно, но в его позе чувствовалось напряжение. Так стоят люди, которые знают, с кем имеют дело, и хотят закончить встречу как можно быстрее.
- Знакомься, - сказал Пэйтон, не вставая. - Это мистер Хансен, мой юрист. Он подготовил документы.
Мистер Хансен вежливо кивнул тебе:
- Доброе утро, мисс Т/ф.
- Просто Т/и, - сказала ты, сама не зная почему. Может быть, потому что «мисс Т/ф» звучало как имя твоей приёмной матери.
Юрист бросил быстрый взгляд на Пэйтона. Тот кивнул. Хансен кашлянул и выложил на стол перед тобой папку из тёмно-синей кожи.
- Брачный договор, мисс. Ознакомьтесь, пожалуйста. Если будут вопросы - я здесь.
Ты села на стул, открыла папку. Внутри лежало несколько листов гербовой бумаги, исписанных ровным машинописным шрифтом.
Ты начала читать.
Пункт первый. «Гражданка Т/ф Т/и вступает в законный брак с гражданином Пэйтоном Мурмаером...»
Второй. Имущественные права. «В случае расторжения брака гражданка Т/ф не имеет права претендовать на какую-либо долю в движимом и недвижимом имуществе гражданина Мурмаера...»
Третий. Наследство. «Гражданка Т/ф отказывается от прав на наследство гражданина Мурмаера в случае его смерти...»
Ты читала дальше. Пункты были сухими, как песок в пустыне. Каждый следующий - безжалостнее предыдущего. Ты не получаешь ничего. Ты не имеешь прав. Ты подписываешь согласие на «полное подчинение воле супруга в вопросах публичного поведения и имиджа семьи». Ты обязуешься «соблюдать конфиденциальность в отношении любой информации, касающейся бизнеса супруга». Ты соглашаешься на «сопровождение супруга на публичных мероприятиях по первому требованию».
И наконец - пункт, набранный мелким шрифтом, почти у самого низа страницы. Ты перечитала его дважды. «В случае нарушения условий настоящего договора ответственность наступает в индивидуальном порядке, определяемом супругом Мурмаером».
«Определяемом супругом Мурмаером». Одна фраза. Без уточнений. Без ограничений. Что он может сделать? Запереть? Избить? Убить? Договор этого не говорил. Договор говорил только одно: решать будет он.
Ты подняла глаза. Пэйтон смотрел на тебя в упор. Он не скрывал, что наблюдает за каждым твоим движением, за каждым вздохом, за каждой секундой паузы.
- Пункт о подчинении, - произнесла ты. Голос был тихим, но не дрожал. - Это обязательно?
- Обязательно, - ответил он без малейшей заминки.
- Что значит «в индивидуальном порядке»?
- Это значит то, что написано. Я решаю, что считать нарушением. Я решаю, каким будет наказание. Это не обсуждается.
Ты перевела взгляд на юриста. Мистер Хансен отвёл глаза. Ему было стыдно. Или страшно. Или и то и другое.
- А если я откажусь подписывать этот пункт?
Пэйтон откинулся на спинку кресла. Его лицо осталось прежним - спокойным, холодным. Но что-то в воздухе изменилось.
- Я повторяю в последний раз, - сказал он. - Ты на моей территории. Твои родители получили мои деньги. Другого дома у тебя нет. Это не переговоры. Это формальность. Ты подписываешь - и мы движемся дальше. Ты не подписываешь...
Он сделал паузу.
- Не заставляй меня заканчивать это предложение.
Ты опустила взгляд на бумаги. Буквы расплывались перед глазами, но ты заставила себя сфокусироваться. Ручка лежала рядом - тяжёлая, перьевая, с золотым пером. Ручка, которая стоила больше, чем всё, что у тебя когда-либо было.
Ты взяла её. Мысленно попрощалась со всем. С домом, которого не было. С родителями, которых не было. С жизнью, которую у тебя украли. С мечтой когда-нибудь уехать далеко-далеко.
И подписала. Размашисто. Не глядя на строчки.
Пэйтон взял папку, проверил подпись. Его лицо осталось непроницаемым, но ты заметила, как чуть разжались его пальцы, до этого сжимавшие подлокотник. Он ждал, что ты будешь спорить? Или боялся, что не подпишешь? Нет. Пэйтон Мурмаер не боялся. Но что-то в нём всё же расслабилось.
- Вот и всё, - сказал он. - Теперь ты официально моя. Актив. Собственность. Часть имиджа. Поздравляю.
Он захлопнул папку и передал юристу.
- Загс - завтра в десять утра. Марта знает, во сколько выезжать. Сегодня вечером она отвезёт тебя в салон. К моему возвращению ты должна быть готова. Ужин в семь. Не опаздывай.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Юрист, пятясь, покинул кабинет, бормоча что-то про честь и удовольствие. Ты тоже поднялась.
- Я не поздравила вас, - сказала ты, остановившись у двери. - С покупкой.
Пэйтон замер. Его спина была к тебе - он стоял у окна, глядя в сад. Молчание длилось несколько секунд.
- Острый язык, - произнёс он наконец, не оборачиваясь. - Смотри, чтобы он тебя не порезал.
И махнул рукой: иди.
Ты вышла. Дверь закрылась. Волчья голова на бронзовой ручке смотрела на тебя, и её пустые глаза больше не казались символичными. Теперь они казались просто железом.
В коридоре ты прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось. Ты подписала. Ты теперь... кто? Жена? Собственность? Рабыня? Слова путались.
За спиной тихо отворилась дверь. Ты обернулась. Марта стояла в проёме какой-то боковой комнаты, держа в руках стопку свежего постельного белья.
- Мисс, - сказала она. - Через два часа мы выезжаем. Я приготовила вам платье на выход. Оно в вашей комнате.
Ты не ответила. Смотрела на неё.
- Это не конец, мисс, - вдруг сказала Марта тихо. - Бывало и хуже. Я работаю в этом доме двенадцать лет, - она помолчала. - Знаете, что самое трудное? Не быть его собственностью. Самое трудное - остаться собой.
Она ушла, а ты осталась. В гулком коридоре, под взглядом волчьей головы, в шёлковом халате, с именем на бумаге, которая теперь лежала в его столе.
Собственность Мурмаера.
Теперь - уже официально.