Запретное наследие Блэков

Мириэль проснулась с криком, который застрял где-то в горле, превратившись в хриплый, сдавленный выдох, будто кто-то сжал её грудь невидимой рукой и не отпускал. Она сидела на кровати, вцепившись пальцами в простыни, и чувствовала, как сердце колотится о рёбра с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьёт грудную клетку и вырвется наружу. Ночная жара стояла в комнате липкая и тяжёлая, как влажная ткань, прилипшая к коже, и пот стекал по вискам, смешиваясь со слезами, которых она не заметила, пока не почувствовала их солёный вкус на губах. Ладонь горела — не просто теплом, а настоящим, пульсирующим жаром, будто она сжала раскалённый металл. Она поднесла её к глазам, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное стекло, увидела отчётливый красный след — отпечаток медальона, который женщина с браслетом из костей вложила в её руку во сне. Отпечаток пульсировал, медленно остывая, будто металл, только что снятый с огня, и Мириэль сжала пальцы, пытаясь удержать его, но он таял, растворялся в утреннем сумраке, оставляя после себя только влажное пятно, похожее на ожог, который не проходил.

Она сидела неподвижно, глядя на свою ладонь, и чувствовала, как внутри неё поднимается то странное, липкое ощущение, которое она не могла назвать ни страхом, ни тревогой — это было что-то более древнее, более глубокое, будто сама кровь шептала ей, что пора вставать и искать, пока не стало слишком поздно. Женщина с браслетом из костей сказала ей: «Возьми это». И хотя медальон остался во сне, Мириэль чувствовала, что он был здесь, в этом доме, где-то среди пыли и старых вещей, ждал её, звал её, пульсировал в такт её сердцу, как второй пульс, который бился где-то глубоко внутри стен.

Она встала с кровати, и ноги её подкосились — она едва удержалась, схватившись за спинку стула, который стоял рядом с кроватью. Ткань ночной рубашки прилипла к спине, и она с трудом стащила её через голову, натянула первое, что попалось под руку — лёгкое летнее платье, которое она носила дома, когда никто не видел. Пальцы дрожали, пуговицы не слушались, и она несколько раз сбивалась, проклиная себя за эту неуклюжесть, которая появлялась у неё только тогда, когда она была на грани. Она вышла в коридор, и шаги её гулко разнеслись по пустому дому, создавая то странное, одинокое эхо, которое всегда сопровождало её здесь, будто Гриммо запоминал каждый её шаг и отдавал его обратно, искажённым, будто дом дышал вместе с ней.

Портреты на стенах провожали её взглядами, полными старого, высокомерного любопытства, и Мириэль чувствовала их взгляды на своей спине, как прикосновения холодных пальцев, которые скользили по её позвоночнику, заставляя её вздрагивать. Она не оборачивалась. Она не хотела видеть их сейчас, не хотела слышать их шепотки, которые разносились по коридору, как шуршание сухих листьев. Она шла вперёд, и сердце её билось быстрее с каждым шагом, будто оно знало то, чего не знала она, будто оно вело её туда, куда она должна была прийти.

Она остановилась у библиотеки. Дверь была тяжелой, дубовой, с потускневшей медной ручкой, которая хранила отпечатки множества рук, и когда Мириэль толкнула её, та поддалась с протяжным, жалобным скрипом, который разбудил тишину внутри, будто она потревожила что-то, что спало столетиями. В комнате пахло так, как пахнут только старые книги — пылью, сухими страницами, кожей переплётов и чем-то сладковатым, возможно, старым зельем, которым когда-то обрабатывали корешки, чтобы они не рассыпались. Этот запах был густым и плотным, как старый мёд, и Мириэль вдохнула его, чувствуя, как он заполняет её лёгкие, как он успокаивает её, как он говорит ей, что она на правильном пути.

Свет едва пробивался сквозь грязные окна, ложась на пол бледными, размытыми прямоугольниками, в которых медленно кружились пылинки, танцующие в лучах утреннего солнца. Библиотека была огромной — от пола до потолка тянулись стеллажи, забитые книгами в кожаных переплётах, и Мириэль чувствовала, как они смотрят на неё, как они хранят свои секреты, как они ждут, когда кто-то придёт и откроет их.

Она вошла в центр комнаты и остановилась. Она не знала, где искать. Она не знала, с чего начать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить сон, пытаясь уловить то чувство, которое вело её в библиотеке во сне, но оно ускользало, растворялось, как тот отпечаток на ладони, оставляя после себя только смутную тоску и ощущение, что она что-то упускает.

— Чёрт, — прошептала она в тишину. — Где ты?

Она не получила ответа. Только тишина, тягучая и плотная, как старая патока, которая обволакивала её, давила на уши, заставляла её слышать собственное дыхание, собственное сердцебиение, которое казалось ей слишком громким, слишком навязчивым.

Мириэль открыла глаза и начала искать. Она ходила между стеллажами, проводила пальцами по корешкам книг, сдувала пыль с полок, чувствуя, как она оседает на её коже, как она щекочет нос, заставляя её чихать. Она заглядывала в ящики старого письменного стола, перебирала стопки пожелтевших бумаг, но ничего не находила. Она чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение, смешанное с отчаянием, как оно сжимает её грудь, как оно заставляет её дышать чаще, быстрее, как оно говорит ей, что она тратит время, что она должна найти его сейчас, пока не стало слишком поздно.

Медальон был здесь, она чувствовала его — но где? Она остановилась, закрыла глаза и сосредоточилась. Она вспомнила сон. Вспомнила женщину, её спокойное лицо, браслет из костей на запястье, её руку, протягивающую медальон. Она вспомнила, как медальон светился, как тепло разливалось по её телу, как она сжимала его в ладони. Она представила, что держит его сейчас, что он находится здесь, внутри этого дома, что он ждёт её, что он зовёт её.

И вдруг она почувствовала его. Тепло исходило из угла, где стоял старый, обитый потускневшей медью сундук, который почти сливался с полумраком, будто не хотел, чтобы его замечали. Он был массивным, с замком в виде головы змеи, которая смотрела на неё пустыми глазницами, и Мириэль подошла к нему, чувствуя, как тепло становится сильнее с каждым шагом, будто медальон внутри узнавал её, будто он радовался её приближению.

Она опустилась на колени, и её руки дрожали, когда она коснулась замка. Металл был холодным, почти ледяным, таким холодным, что она отдёрнула руку, чувствуя, как по пальцам пробегают мурашки. Она дёрнула крышку — та не поддалась. Заперто. Она попробовала снова, сильнее, но сундук даже не шелохнулся. Она сжала губы, чувствуя, как в груди закипает злость, как она поднимается из глубины, как она даёт ей силы, которых у неё не было раньше.

— Откройся, — сказала она, и голос её прозвучал резко, почти грубо, так, как она никогда не говорила с вещами. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя. Откройся.

Сундук молчал. Только тишина, плотная и тяжёлая, висела в воздухе, как занавес, который не хотел раздвигаться.

И вдруг она услышала шаги за спиной — шаркающие, медленные, знакомые. Она обернулась. Кикимер стоял в дверях библиотеки, и его глаза, влажные и выпученные, горели той особенной злобой, которую она видела каждый раз, когда он смотрел на неё. Но в этот раз в его взгляде было что-то другое. Страх. Настоящий, животный страх, который она видела только у людей, которые боялись потерять что-то важное.

— Не трогайте это, — сказал он, и голос его был хриплым, почти шипящим, как у змеи, которая готовится укусить. — Это не ваше. Это принадлежит моей госпоже. Это принадлежит Вальбурге. Вы не имеете права прикасаться к этому.

— Вальбурга мертва, Кикимер, — сказала Мириэль, и голос её был спокойным, но твёрдым, как сталь, которую закалили в огне. — Она умерла много лет назад. И этот медальон теперь мой.

Кикимер сделал шаг вперёд, и его руки дрожали — тонкие, морщинистые пальцы сжимали край грязной наволочки, которую он носил как одежду, и Мириэль видела, как они сжимаются в кулаки, как костяшки белеют от напряжения.

— Вы не понимаете, — сказал он, и в голосе его послышалась та особая горечь, которую она слышала уже много раз, каждый раз, когда он говорил о прошлом. — Этот медальон... он не просто вещь. Он хранит секреты. Секреты, которые не должны быть раскрыты. Секреты, которые уничтожат всех. Моя госпожа сказала мне... она сказала мне перед смертью... «Кикимер, спрячь этот медальон. Спрячь его так, чтобы никто не нашёл его. Никто, кроме той, кто будет достойна».

— И ты спрятал его, — сказала Мириэль, и голос её был мягче, чем раньше. — Ты сделал то, что она сказала. Ты был верным слугой. Но теперь я здесь. И я должна узнать правду. Даже если она уничтожит всех.

Кикимер посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах была та особая пустота, которая появляется у людей, когда они пережили слишком много, когда они видели слишком много смертей и слишком много боли.

— Вы не похожи на них, — сказал он, и его голос был почти шёпотом, таким тихим, что она едва расслышала его. — Вы не похожи на них. И это... это хорошо. Но вы не знаете, что вы делаете. Вы не знаете, что вы ищете.

— Тогда скажи мне, — сказала Мириэль, и голос её стал твёрже, почти требовательным. — Скажи мне, что я ищу. Скажи мне, почему этот медальон так важен.

Кикимер молчал. Он смотрел на неё, и его глаза блестели в тусклом свете, отражая жару и духоту этого летнего дня. Он открыл рот, словно хотел сказать что-то, но передумал. Он закрыл его, и Мириэль видела, как его лицо меняется, как он борется с собой, как он пытается решить, что важнее — верность мёртвой госпоже или правда, которую она должна была узнать.

— Я не могу, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Я не могу сказать вам. Я не имею права. Но... — он замолчал, собираясь с мыслями, и Мириэль чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение, смешанное с нетерпением. — Но я могу сказать вам одно. Вы должны быть осторожны. Правда, которую вы ищете, может быть тяжелее, чем вы думаете. Она может изменить всё.

Он развернулся и ушёл, его шаги, шаркающие и медленные, затихли в конце коридора, оставляя Мириэль одну с её мыслями и с сундуком, который всё ещё ждал её.

Она повернулась обратно к сундуку, и её руки дрожали, когда она снова коснулась замка. На этот раз она не пыталась открыть его силой. Она закрыла глаза и сосредоточилась. Она вспомнила женщину из сна. Она вспомнила её голос, её слова, её тепло. Она представила, что медальон уже у неё в руке, что она держит его, что он согревает её, что он говорит ей, что она на правильном пути.

— Я знаю, что ты здесь, — прошептала она. — Я чувствую тебя. Дай мне взять тебя.

Замок щёлкнул. Тихо, почти неслышно, но отчётливо, как щелчок пальцев, который разносится по пустому коридору. Змеиная голова на замке шевельнулась, медленно разжала пасть, и крышка сундука приоткрылась сама собой, издав низкий, протяжный стон, будто спала столетиями и не хотела просыпаться. Из щели хлынул тёплый, золотистый свет, который наполнил комнату, разогнал тени, и Мириэль почувствовала, как его тепло касается её лица, как оно проникает под кожу, согревает изнутри, как оно говорит ей, что она сделала правильный выбор.

Она распахнула крышку. Внутри, поверх пожелтевших писем, выцветших фотографий и стопок старых книг, лежал он. Медальон. Тот же самый, что она видела во сне. Старый, потёртый металл, который местами потемнел от времени, но всё ещё хранил блеск золота. На одной стороне был выгравирован герб Блэков — щит с тремя ветвями, увенчанный короной, — а на другой, едва различимая из-за потёртостей, надпись на древнем языке, который она не могла прочитать, но который чувствовала как часть себя.

Мириэль протянула руку. Кончики её пальцев коснулись металла, и по телу пробежала дрожь — не от холода, нет, от тепла, которое внезапно разлилось по её руке, поднялось к плечу, к груди, к шее, согревая каждую клетку её тела. Она взяла медальон. Он был тяжёлым, намного тяжелее, чем выглядел, и она сжала его в ладони, чувствуя, как он пульсирует, будто живой, будто внутри него билось сердце, которое ждало её, которое узнавало её. Она поднесла медальон к глазам, пытаясь разобрать гравировку, но слова были слишком старыми, слишком стёртыми, чтобы их можно было прочитать на ходу. Она провела по ним пальцем, чувствуя неровности металла, и поняла, что не сможет прочитать их сама. Она должна показать это тому, кто знает древние языки. Она должна показать это тому, кто сможет помочь ей понять, что это значит.

Мириэль сжала медальон в кулаке и поднялась. Ноги её больше не дрожали. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, как оно придаёт ей сил, как оно говорит ей, что она на правильном пути. Она вышла из библиотеки, и шаги её были твёрже, чем раньше. Тяжесть медальона в ладони была одновременно успокаивающей и тревожной, будто она держала в руках ответы, которые могли изменить всё, и эта мысль одновременно пугала и вдохновляла её.

Когда она проходила мимо портретов, они оживали. Она слышала шёпот, который становился всё громче — сначала неразборчивый, потом отчётливый, как будто старые голоса, запертые в рамках, вдруг обрели силу и решили говорить с ней.

— Она взяла его, — шептал кто-то справа, и голос был высоким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Она взяла медальон.

— Это не её, — отвечал другой голос, более резкий, более высокомерный, с той особенной холодностью, которую Мириэль узнавала из каждого разговора с Вальбургой. — Это принадлежит Вальбурге. Она не имеет права прикасаться к этому.

Мириэль остановилась и повернулась к портретам. Они смотрели на неё — мужчины в старомодных париках, женщины в чёрных платьях, все с одинаковыми холодными глазами, в которых не было ничего, кроме осуждения и презрения. Они смотрели на неё, как на чужую, как на ту, кто не имела права находиться здесь, как на ту, кто нарушала их покой.

— Медальон теперь мой, — сказала она, и голос её был твёрдым, почти резким, как удар хлыста. — Вальбурга мертва. Я — последняя из Блэков. И я имею право знать правду. Я имею право знать, что скрыто в этом медальоне.

В ответ раздался смех — сухой, каркающий, как крик вороны, которая увидела падаль. Портрет Вальбурги, который висел в конце коридора, шевельнулся. Её глаза, пустые и холодные, уставились на Мириэль с той особенной ненавистью, которая была старше, чем её собственная жизнь, которая передавалась из поколения в поколение, как проклятие.

— Ты не имеешь права на ничего, — сказала Вальбурга, и голос её был ледяным, как зимний ветер, который проникает под кожу и замораживает кровь. — Ты — не Блэк. Ты — ничто. Ты — ошибка, которую я совершила, родив твоего отца. Ты — позор, который я не могу стереть. Ты — грязь, которая прилипла к нашему имени.

Мириэль почувствовала, как внутри неё поднимается гнев — тёплый, живой, который согревал её сильнее, чем холодный голос Вальбурги. Она сжала медальон в руке, чувствуя, как он пульсирует в такт её сердцу, как он даёт ей силу, которой у неё не было раньше.

— Я — Блэк, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь, которая не гнётся. — И этот дом теперь мой. А ты — просто картина на стене. Ты не можешь ничего мне сделать. Ты не можешь причинить мне боль. Ты — только память. И я не боюсь тебя.

Она развернулась и пошла дальше, чувствуя, как взгляды портретов прожигают её спину, как их ненависть следует за ней, как она пытается проникнуть в неё, но не может, потому что у неё есть медальон, который защищает её, который говорит ей, что она на правильном пути.

Она нашла Сириуса не в гостиной — он был на кухне, и она узнала об этом по запаху крепкого чёрного кофе, который разносился по коридору, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Он стоял у плиты, спиной к двери, и смотрел на закипающий чайник, который начал шипеть и выпускать пар, и Мириэль видела, как его плечи напряжены, как он сжимает ручку чашки так, что костяшки побелели. Услышав шаги, он обернулся, и его взгляд сразу упал на её руку, сжатую в кулак, на медальон, который она держала.

— Ты рано, — сказал он, и в голосе его послышалась настороженность, которую он не пытался скрыть. — Что случилось? Что ты нашла?

— Я нашла это, — сказала Мириэль, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала, будто она уже знала, что скажет, будто она репетировала этот момент в голове много раз. Она разжала пальцы, и медальон упал на кухонный стол с глухим, тяжёлым стуком, который разнёсся по комнате, как предупреждение, как звук, который говорил, что всё меняется.

Сириус подошёл ближе. Он смотрел на медальон, не отрывая глаз, и его лицо постепенно менялось — настороженность уступала место чему-то более тёмному, более тяжёлому, чему-то, что он пытался скрыть, но не мог. Он протянул руку, но не коснулся его, будто боялся обжечься, будто знал, что этот медальон несёт в себе нечто большее, чем просто память.

— Где ты нашла это? — спросил он, и голос его был низким, почти хриплым, будто он не говорил несколько дней.

— В библиотеке, — ответила Мириэль, и она села за стол, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как тело просит отдыха. — В старом сундуке, который стоял в углу. Он был заперт, но я... я почувствовала его. Он позвал меня. Я слышала его, папа. Я чувствовала его тепло, как будто он был живым.

Сириус поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнула тревога, смешанная с чем-то, что она не могла прочитать — возможно, страхом, возможно, надеждой.

— Ты почувствовала его? — переспросил он, и в голосе его послышалось напряжение, которого она не слышала раньше. — Как ты почувствовала его? Расскажи мне всё. Каждую деталь.

— Я не знаю, — честно ответила Мириэль, и она смотрела на медальон, который лежал на столе между ними, как свидетель, как ключ к чему-то, что они не могли понять. — Я проснулась после сна. Женщина с браслетом из костей дала его мне во сне. Она сказала, что он поможет мне найти ответы. И когда я проснулась, я чувствовала его. Он был здесь. Я знала, что он здесь. Я пошла за ним, и он привёл меня к сундуку.

Сириус молчал. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и она видела, как он пытается переварить то, что услышал, как он пытается найти объяснение, которое не причинит ей боли. Наконец, он медленно, осторожно взял медальон в руки. Он повертел его, рассматривая гравировку, провёл пальцем по гербу Блэков, по стёртым буквам на обратной стороне, и его лицо стало ещё более напряжённым, ещё более бледным.

— Это медальон моей матери, — сказал он, и голос его был тихим, почти безжизненным, будто он говорил о чём-то, что давно похоронил, но что всё ещё преследовало его. — Вальбурга носила его всегда, с тех пор, как я себя помню. Она говорила, что он принадлежал её матери, а той — её матери. Он передавался по женской линии, от поколения к поколению, от матери к дочери, через века. Я никогда не видел его после её смерти. Думал, она забрала его с собой в могилу. Я даже не искал его. Я не хотел находить его.

— Он был в сундуке, — сказала Мириэль. — В библиотеке. Он ждал меня. Я чувствую это, папа. Он ждал меня.

Сириус поднял на неё глаза, и в них было что-то, что она не могла распознать — смесь страха и надежды, которая делала его взгляд почти пронзительным, почти болезненным.

— Ты не знаешь, что это значит, да? — спросил он, но это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Я знаю только то, что видела во сне, — ответила Мириэль, и голос её стал твёрже, почти требовательным. — Женщина сказала, что медальон поможет мне найти ответы. Но я не знаю, кто она. Я не знаю, почему она приходит ко мне. И я не знаю, что написано на этом медальоне. Ты можешь прочитать это?

Сириус поднёс медальон к свету. Он щурился, поворачивая его так и эдак, пытаясь разглядеть слова, но было видно, что гравировка слишком старая и потёртая, чтобы её можно было прочитать с ходу. Он провёл по ней пальцем, чувствуя неровности металла, и покачал головой.

— Я не могу, — сказал он наконец, и в голосе его послышалась горечь, смешанная с раздражением — не на неё, на себя, на свою беспомощность. — Здесь написано что-то на древнем языке, возможно, на латыни или на чём-то ещё, что я не знаю. Я не специалист по древним языкам. Но я знаю того, кто сможет прочитать это. Того, кто знает больше, чем мы оба.

— Кто? — спросила Мириэль, и она подалась вперёд, не сводя с него глаз, чувствуя, как внутри неё поднимается волна надежды, смешанной с нетерпением.

— Римус, — ответил Сириус. — Он знает древние языки лучше, чем кто-либо из нас. Если кто-то сможет расшифровать это, то это он. Он изучал их годами, когда прятался от мира. Он знает вещи, которые мы даже не представляем.

Мириэль схватила медальон со стола и сжала его в руке, чувствуя, как он пульсирует в такт её сердцу, как он даёт ей силы, которых у неё не было раньше.

— Тогда я пойду к нему, — сказала она, разворачиваясь, чтобы выйти из кухни.

— Мириэль, — окликнул её Сириус, и голос его был твёрже, чем она ожидала. Она остановилась и обернулась. Он смотрел на неё с той особенной тяжестью в глазах, которая появлялась у него, когда он хотел сказать что-то важное, но не знал, с чего начать. — Будь осторожна с этим. Я не знаю, что за медальон и почему он оказался в том сундуке. Но я знаю, что моя мать не была доброй женщиной. И я знаю, что она не оставляла ничего просто так. Если он ждал тебя, значит, есть причина. И эта причина может быть опасной. Она может изменить всё, что ты знаешь о себе.

— Я знаю, — сказала Мириэль, и голос её был ровным, но внутри неё всё дрожало, как струна, которую натянули слишком сильно. — Но я не боюсь этого. Я боюсь только того, что я не узнаю правду. Что я останусь в неведении. Что я буду жить с вопросами, на которые нет ответов.

Она вышла из кухни, и шаги её были быстрыми и решительными, будто она уже знала, куда идёт, будто она уже видела этот путь во сне.

Римус сидел в маленькой комнате на втором этаже, которую он использовал как кабинет. Стены её были заставлены книгами, которые он принёс с собой — старые, потрёпанные тома, которые пахли пылью и знанием, которые хранили секреты, которые он изучал годами. Он сидел за столом, склонившись над каким-то пергаментом, и когда Мириэль вошла без стука, он поднял голову с выражением лёгкого удивления, которое быстро сменилось тревогой, когда он увидел её лицо, её руки, медальон, который она сжимала.

— Ты выглядишь так, будто видела привидение, — сказал он, откладывая перо в сторону и вставая из-за стола. — Что случилось? Что ты нашла?

Мириэль подошла к столу и положила медальон перед ним. Он упал на деревянную поверхность с тем же глухим, тяжёлым стуком, который уже начинал казаться ей знакомым, почти родным, как звук, который говорил ей, что она на правильном пути.

— Я нашла это, — сказала она, и голос её звучал ровно, но внутри неё всё кипело от напряжения, как вода, которая вот-вот закипит. — В библиотеке. В старом сундуке. Папа сказал, что это медальон Вальбурги. Но я видела его во сне. Женщина с браслетом из костей дала его мне. Она сказала, что он поможет мне найти ответы. Папа не может прочитать гравировку. Он сказал, что ты сможешь.

Римус нахмурился. Он взял медальон в руки, и она видела, как его лицо меняется, когда он рассматривает гравировку, как оно становится серьёзным, почти мрачным. Он повертел его, поднёс к свету, провёл пальцами по стёртым буквам, и Мириэль чувствовала, как внутри неё поднимается волна нетерпения, как она хочет крикнуть: «Ну же, скажи мне, что ты видишь!»

— Это древний язык, — сказал он наконец, и голос его был серьёзным, почти мрачным, как у человека, который знает больше, чем говорит. — Очень древний. Возможно, старше, чем сам род Блэков. Здесь написано... — он замолчал, щурясь, пытаясь разобрать слова, и Мириэль видела, как его глаза бегают по строчкам, как он пытается сложить буквы в слова, слова в предложения. — Я не могу прочитать всё, но первая часть — это заклинание. Что-то вроде «кровь от крови, душа от души, то, что скрыто, откроется только той, кто носит кровь и душу Блэков».

Мириэль замерла. Слова Римуса ударили в неё, как холодная вода, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание перехватывать. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то древнее, что-то, что было связано с этим медальоном, с этой комнатой, с этим домом.

— Что это значит? — спросила она, и голос её дрогнул впервые за весь день, впервые с тех пор, как она проснулась с отпечатком на ладони. — Что это значит, Римус? Скажи мне.

Римус поднял на неё взгляд. В его глазах была та особая тяжесть, которую она видела только тогда, когда он говорил о чём-то действительно важном, о чём-то, что могло изменить всё.

— Это значит, что медальон зачарован, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что его услышат стены. — Он предназначен для кого-то из рода Блэков. Для женщины. И только она сможет открыть его. Только она сможет узнать то, что внутри.

— Открыть? — переспросила Мириэль, и она смотрела на медальон, который лежал на столе, словно ждал её, словно знал, что она придёт. — Что значит «открыть»? Что внутри него?

Римус пожал плечами, но жест его был напряжённым, небрежным, как у человека, который пытается скрыть волнение, которое раздирает его изнутри.

— Я не знаю, — сказал он. — Может быть, внутри есть что-то. Какое-то послание. Или ключ. Или что-то, что связано с проклятием Блэков. Или... — он замолчал, глядя на неё с той особенной тревогой, которая появлялась у него, когда он думал о чём-то, что не хотел говорить вслух. — Или проклятие само по себе.

Мириэль взяла медальон в руки. Она сжала его в ладони, чувствуя его тепло, его тяжесть, его пульс, который бился в такт её сердцу, как второй пульс, который говорил ей, что она на правильном пути. Она знала, что должна открыть его. Она знала, что должна найти ответы, которые он хранил внутри. Даже если это было опасно. Даже если это могло ранить её. Даже если это могло изменить всё.

— Как мне открыть его? — спросила она, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала, как сталь, которая не гнётся, даже когда её нагревают.

Римус смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была та особая пустота, которая появляется у людей, когда они знают ответ, но боятся сказать его, когда они понимают, что правда может быть слишком тяжёлой для того, кто её ищет.

— Я не знаю точно, — сказал он медленно, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из глубины, где они лежали, покрытые ржавчиной. — Но, возможно, это связано с тем, что ты видишь во сне. Женщина с браслетом. Возможно, она — ключ. Возможно, она — та, кто должна показать тебе, как открыть его. Или, возможно, для этого нужна кровь. Надпись упоминает кровь. «Кровь от крови, душа от души». Возможно, чтобы открыть его, нужна кровь Блэков.

Мириэль смотрела на медальон, и внутри неё что-то дрожало. Она не знала, что сказать. Она не знала, как реагировать. Она чувствовала, как страх начинает подниматься внутри неё, как он заставляет её сердце биться быстрее, как он говорит ей, что она не должна делать этого, что это слишком опасно. Но она также чувствовала, как тепло медальона разливается по её телу, как оно согревает её, как оно даёт ей силы, которых у неё не было раньше, как оно говорит ей, что она должна сделать это.

— Тогда я попробую, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь.

Вернувшись в свою комнату, Мириэль села за стол. Медальон лежал перед ней, и она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Она думала о том, что сказал Римус. О заклинании. О крови. О женщине с браслетом. Она думала о том, что должна сделать — открыть медальон, найти ответы, которые он хранил внутри.

Она взяла иглу, которую принесла из кухни, и, не колеблясь, уколола палец. Капля крови выступила на кончике пальца, алая и тёплая, пульсирующая в такт её сердцу. Она коснулась ею гравировки на медальоне, и в ту же секунду металл под её пальцами засветился ярким, золотистым светом, который наполнил комнату, разогнал тени, согрел её. Медальон нагрелся так сильно, что она чуть не выронила его, но удержала, сжав в кулаке, чувствуя, как его тепло разливается по её телу, как оно проникает под кожу, согревает каждую клетку.

Крышка медальона щёлкнула и приоткрылась.

Мириэль затаила дыхание. Она медленно, почти боясь того, что может увидеть, открыла его. Внутри лежал старый, пожелтевший лист бумаги, сложенный в несколько раз, такой хрупкий, что она боялась дотронуться до него. На нём было что-то написано — старым, изящным почерком, который она никогда не видела, но который чувствовала как часть себя. Рядом с письмом лежал локон тёмных волос, перевязанный тонкой серебряной нитью, и маленькая фотография — выцветшая, почти стёртая, на которой была женщина с браслетом из костей.

Мириэль смотрела на фотографию, и у неё перехватило дыхание. Это была она. Женщина из её снов. Та, кто появлялась в коридоре Гриммо, та, кто дала ей медальон, та, кто говорил с ней шёпотом, который она слышала только во сне.

— Это она, — прошептала она, и голос её дрожал. — Женщина из моих снов. Она была здесь. Она была частью этого дома. Она была частью меня.

Она осторожно развернула письмо. Бумага была хрупкой, почти прозрачной, и она боялась, что она рассыплется у неё в руках, что она потеряет это послание, которое ждало её так долго. Она начала читать, и каждое слово врезалось в её память, как удар молнии.

«Той, кто носит мою кровь и мою душу,

Если ты читаешь это, значит, я уже мертва, и проклятие, которое висит над нашим родом, стало сильнее, чем я могла представить. Знай: это не проклятие, наложенное врагами. Это проклятие, которое мы сами создали. Наши предки, те, кто носил имя Блэк, заключили сделку с тьмой, чтобы получить власть. И теперь тьма требует плату. Каждое поколение платит кровью, жизнью, душой. Ты — последняя. Если ты не остановишь это, род Блэков исчезнет навсегда, и никто не вспомнит, что мы когда-то существовали.

Ты должна найти Книгу Теней. Она хранится в подвале Гриммо, в том месте, где стены помнят всё. В ней записано всё — как проклятие было создано и как его можно разрушить. Но будь осторожна: Книга защищена. Она не откроется тому, кто не готов. Она откроется только той, кто носит кровь и душу Блэков. Только той, кто готова принять правду.

Я верю в тебя. Ты сильнее, чем думаешь. Ты сильнее, чем они. Ты — надежда, которую я ждала. Ты — та, кто сможет освободить нас.

Та, кто была до тебя.»

Мириэль сидела неподвижно, глядя на письмо, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она не знала, что сказать. Она не знала, как реагировать. Она чувствовала, как страх и надежда борются внутри неё, как они разрывают её на части, как они заставляют её сердце биться быстрее. Но она также чувствовала, как тепло медальона разливается по её телу, как оно согревает её, как оно даёт ей силы, которых у неё не было раньше.

Она знала, что должна найти Книгу Теней. Она знала, что должна разрушить проклятие. И она знала, что не может больше ждать.

Она пошла искать Сириуса и Римуса. Она нашла их в гостиной — они сидели у камина, хотя в нём не было огня, и говорили о чём-то тихо, почти шёпотом, как люди, которые боятся, что их услышат стены. Когда она вошла, они подняли головы, и она видела, как их лица меняются, когда они видят медальон в её руке, открытый.

— Я открыла его, — сказала она, и голос её был ровным, но внутри неё всё дрожало, как струна, которую натянули слишком сильно. — Я использовала кровь. И внутри было письмо. От женщины, которую я видела во сне. Её зовут Элиана Блэк. Она была моей прабабушкой. И она написала, что я должна найти Книгу Теней. Она хранится в подвале Гриммо. И только я могу открыть её.

Сириус встал, и его лицо было бледным, почти серым, как у человека, который увидел привидение.

— Книга Теней, — сказал он, и голос его был хриплым, как будто он не говорил несколько дней. — Я слышал о ней. Моя мать упоминала её раз или два, когда думала, что я не слышу. Она говорила, что это книга, которая хранит секреты, слишком опасные для того, чтобы их кто-то знал. Она говорила, что она была создана для того, чтобы сохранять власть, и что она будет защищать себя любой ценой.

— Она в подвале, — сказала Мириэль. — Я должна найти её.

— Это не так просто, — сказал Римус, и голос его был тихим, но в нём звучала та особая тревога, которая появлялась у него, когда он думал о чём-то опасном. — Если она защищена, если она не откроется просто так, нам нужно понять, что именно ей нужно. И это может быть опасно для тебя. Это может быть смертельно опасно, Мириэль.

— Я готова к этому, — сказала Мириэль, и голос её был твёрдым, как сталь. — Я не боюсь. Я должна найти эту книгу. Я должна разрушить проклятие. Ради себя. Ради нашей семьи. Ради всех, кого я люблю.

Сириус посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была та особая гордость, которая появлялась у него, когда он смотрел на неё и видел в ней ту силу, которую он сам когда-то носил в себе, которую он потерял в Азкабане, но которую она сохранила.

— Тогда мы найдём её, — сказал он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Вместе. Я не позволю тебе идти одной.

— Я тоже, — сказал Римус, и он встал, подходя к ним. — Я пойду с вами. Я буду рядом. Если что-то случится, я смогу помочь вам.

Мириэль смотрела на них, и внутри неё что-то дрожало. Она не хотела, чтобы они рисковали собой. Она не хотела, чтобы они шли с ней в подвал, где было опасно, где их могли ждать ловушки и проклятия. Но она также знала, что они не отступятся. Они были её семьёй. И они были рядом.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Но если я скажу, что вам нужно уйти, вы уйдёте. Без споров. Обещайте мне.

Сириус и Римус переглянулись. И медленно кивнули.

— Обещаем, — сказал Сириус, и в голосе его была та особая твёрдость, которая появлялась у него, когда он давал клятву.

Ночью Мириэль лежала в кровати, сжимая медальон в руке. Она смотрела на тёмный потолок, чувствуя его тепло, его пульс, его присутствие. Она думала о том, что сказала Элиана. О Книге Теней. О проклятии. О том, что она должна сделать. Она чувствовала, как медальон пульсирует в такт её сердцу, как он напоминает ей о том, что она должна найти ответы, что она не может больше ждать.

Она закрыла глаза и провалилась в сон.

И во сне она снова стояла в том коридоре, где не было пыли и вековой сырости, где стены были покрыты свежей краской, а на полу лежал новый ковёр, который мягко пружинил под ногами. Женщина с браслетом из костей стояла у окна, глядя на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и её лицо было спокойным, почти счастливым.

— Ты нашла его, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Я знала, что ты найдёшь его.

— Я хочу знать, как открыть Книгу Теней, — сказала Мириэль, и голос её был твёрже, чем раньше. — Я хочу знать, что я должна сделать. Я хочу знать, как разрушить проклятие.

Женщина повернулась к ней. На её лице была та же спокойная, почти грустная улыбка, которую Мириэль видела каждый раз, когда она появлялась в её снах.

— Ты узнаешь, когда придёт время, — сказала она, и голос её был мягким, почти невесомым, как шёпот ветра. — Ты узнаешь всё, когда ты будешь готова.

— Я уже готова, — сказала Мириэль, и в голосе её появилась та особая жёсткость, которая появлялась у неё, когда она требовала ответов. — Я устала ждать. Я устала от незнания. Скажи мне. Скажи мне, что я должна сделать.

Женщина молчала. Она смотрела на Мириэль долгим, тяжёлым взглядом, и в её глазах была та особая пустота, которая появляется у людей, когда они смотрят на то, что не могут изменить.

— Ты найдёшь ответы, — сказала она наконец, и голос её стал тише, почти шёпотом, таким тихим, что Мириэль пришлось податься вперёд, чтобы расслышать его. — Но ты должна быть осторожна. Правда, которую ты ищешь, может быть тяжелее, чем ты думаешь. Она может изменить всё. Она может разрушить тебя.

— Я знаю, — сказала Мириэль. — Но я должна знать. Даже если это изменит всё. Даже если это разрушит меня.

Женщина улыбнулась — той же спокойной, почти грустной улыбкой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, на надежду, на веру, которую она хранила в себе десятилетиями.

— Тогда иди, — сказала она. — Иди и найди то, что ищешь. Но помни: когда ты откроешь её, обратного пути не будет. Ты изменишься. Ты станешь той, кем должна была стать.

Мириэль проснулась с чувством, что её тело горит. Она сидела на кровати, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как оно стучит в такт медальону, который лежал на её груди. Она провела рукой по лицу, стирая пот, и посмотрела на медальон. Он светился — мягким, тёплым светом, который пульсировал в такт её сердцу, который говорил ей, что она на правильном пути.

Она знала, что должна идти. Она знала, что должна найти Книгу Теней. Она знала, что должна разрушить проклятие. И она знала, что не может больше ждать.

Завтра она начнёт искать ответы. Что бы ни случилось. Даже если это изменит всё. Даже если это разрушит её.

Она сжала медальон в руке и легла обратно, чувствуя, как его тепло разливается по её телу, как оно успокаивает её, как оно даёт ей силы, которых у неё не было раньше. Она не знала, что ждёт её впереди. Но знала, что она готова к этому.