𝐛𝐢𝐭𝐞 𝐛𝐚𝐜𝐤 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

Утро начиналось не с петушиного крика и не с шума прибоя. На острове вообще не было петухов, если не считать старого полубезумного ишака Эрла, который жил в загоне за заправкой и орал похуже окружной сирены, когда кончался корм. Нет, утро здесь начиналось с запаха. Соленая вода, бензин от лодочных моторов, нагретый на солнце асфальт и сладковатый аромат гниющей рыбы, которую ночью выбросило на отмель, — всё это смешивалось в густое, удушливое варево, висевшее над островом. К восьми утра оно уже забиралось в лёгкие и оседало там липкой плёнкой. Туристы называли это «морским бризом», вдыхали полной грудью и улыбались. Местные знали: это вонь, к которой привыкаешь, как привыкаешь к скрипу половиц в старом доме или к голосу отца, бубнящего за утренним кофе, что все Кэмероны — чертовы преступники и когда-нибудь сгниют в тюрьме округа Дэйр.

Кэт Стрэтфорд въехала на парковку Академии Килдэр ровно в 7:42 — точно так же, как и вчера, и неделю назад, и каждый гребаный день с начала семестра. Её «Датсун» 1985 года, цвета выцветшей морской волны, который когда-то был синим, а теперь напоминал облезлую ящерицу, чихнул, кашлянул и затих сам собой. Он всегда глох на этом месте, ровно между указателем «Только для персонала» и помойным баком, от которого несло прокисшим молоком. Тахометр падал ниже пятисот оборотов, двигатель вздрагивал и замолкал. Кэт больше не обращала на это внимания. Она привыкла. Эта машина была её отца — шерифа Уолтера Стрэтфорда, который год назад купил себе полицейский «Тахо» с мигалками и кондиционером и заявил, что «это корыто» больше никогда не тронет асфальт. Кэт выкупила его за символический доллар и восстановила собственными руками в гараже дяди Барри — старика с Разреза, который знал о карбюраторах больше, чем любой механик на материке. Три субботы она провела, лёжа под днищем, вымазанная в машинном масле и ругающаяся такими словами, от которых даже у Барри уши вяли. «Детка, полегче», — говорил он, но уважал. Теперь «Датсун» был её. Ржавые крылья, треснувшее лобовое стекло, водительское сиденье, продавленное под задницу бывшего копа весом в двести пятьдесят фунтов, и аромат вишнёвого освежителя, болтающегося на зеркале заднего вида, который тщетно пытался перебить запах дешёвого табака и старых футболок, забытых на заднем сиденье.

Кэт любила эту машину. Не за то, что она была красивой или быстрой — нет, она была медленной и уродливой. Но внутри пахло отцом. Тем отцом, который когда-то возил её в кинотеатр под открытым небом на материке, покупал ей попкорн и не читал лекций о правилах безопасности. Тем отцом, который ещё не превратился в параноика, видящего в каждом подростке потенциального уголовника. Этот запах — смесь «Мальборо» и вишнёвого пластика — был единственной ниточкой, связывавшей её с тем человеком, которым он был до маминой смерти.

Она вышла из машины, с силой захлопнув дверцу — металлический лязг эхом разнёсся по полупустой парковке, вспугнув чаек, дремавших на фонарном столбе. Поправила лямку платья цвета пыльной розы, которое сегодня выбрала не для кого-то, а для себя — потому что шёлк приятно холодил кожу в эту адскую жару. Потом накинула поверх чёрный кожаный бомбер, купленный в секонд-хенде на материке за двенадцать долларов.

Кэт знала, что выглядит как противоречие, и ей это нравилось. Она не собиралась ни под кого подстраиваться — ни под богатых сучек из «восьмёрки», которые носили всё розовое и пахли сладкими духами, ни под девчонок с Разреза, которые косились на неё за это платье, будто она предательница. Она была сама по себе. Остров внутри острова.

Рядом, всего в двух футах от её переднего бампера, стоял чёрный «Бронко» последней модели — сияющий так, будто его только что вылизали языками десять нелегалов на автомойке. Колёса размером с небольшие планеты, тонированные стёкла, наклейка на водительской двери — золотые буквы «DONNER DEVELOPMENT» на чёрном фоне. Дом Доннеров. Старина Джо Доннер, застройщик с улыбкой акулы и душой ростовщика, который мечтал превратить Килдэр в один большой гольф-клуб с причалом для яхт. И его сынок, Джоуи Доннер — золотой мальчик с лицом, слепленным из каталогов «Джей Крю», и одним-единственным выражением на этом лице: выражением человека, которому никогда не давали по морде, хотя стоило бы. Стоило бы крепко, с оттягом, и желательно — ещё в детском саду.

Джоуи как раз вылезал из своего бронированного великолепия. Спортивная футболка «Поло» небесно-голубого цвета (сто баксов, не меньше), шорты цвета хаки с идеальными стрелками, палубные туфли без единого пятнышка. Волосы уложены волнами, как у модели из рекламы шампуня, хотя на дворе стояла такая влажность, что любой нормальный человек через пять минут превращался в одуванчик. Он осмотрел «Датсун» так, как смотрят на дохлую медузу, выброшенную на пляж, — с брезгливостью, к которой примешивается доля изумления: надо же, какая дрянь, и она ещё ездит.

— Сладкая тачка, Стрэтфорд, — протянул он, растягивая слова, и скаля ровные белые зубы, которые стоили его папаше целого состояния. — Папаша-шериф не раскошелился на колёса?

Кэт даже не посмотрела на него. Она захлопнула дверцу (ещё один лязг, ещё одна жалоба старого металла, который молил о пенсии), перекинула рюкзак через плечо и пошла к главному входу. Каблуки её грубых армейских ботинок «Доктор Мартенс» отбивали по асфальту ритм, который, если прислушаться, складывался в слова «по-шёл-ты-по-шёл-ты-по-шёл-ты». Она не оглянулась. Она знала: если обернёшься, они выиграли.

Джоуи что-то крикнул ей вслед — кажется, про «задницу на продавленном сиденье» и «полицейские привычки», — но слова растворились в густом утреннем воздухе. Кэт не слушала.

★ ★ ★

Миссис Блейз стояла у доски с таким видом, будто уже приняла три таблетки ксанакса и готовилась к четвёртой. Это была женщина лет пятидесяти с причёской, которую парикмахер, очевидно, делал в полной темноте, и с глазами, которые смотрели сквозь студентов, а не на них. Она держала в руках потрёпанный томик Хемингуэя «И восходит солнце» — книгу, которую Академия Килдэр включила в программу только потому, что кто-то из попечителей когда-то слышал, что это «классика», и решил, что это звучит достаточно дорого.

— Итак, — миссис Блейз обвела класс мутным взглядом, — что все думают о «И восходит солнце»? Кто хочет поделиться впечатлениями?

В классе повисла тишина. Кто-то рисовал в тетради, кто-то пялился в телефон под партой, кто-то просто спал с открытыми глазами. И только одна рука поднялась вверх — рука Сары Флинн, главного редактора школьной газеты, которая всегда знала правильный ответ, даже когда правильного ответа не существовало.

— Да, Сара?

Сара Флинн откинула назад свой идеальный светлый хвост и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Кайла Джеймса, сидевшего в заднем ряду, побежали мурашки по спине — и не в хорошем смысле.

— Я просто обожаю эту книгу, — проворковала она тоном, каким говорят о щенках, закатах и прочей ерунде. — Хемингуэй такой романтичный. Вся эта история про любовь, про Париж, про корриду... Это так... так чувственно.

Кайл увидел, как Кэт Стрэтфорд, сидевшая через два ряда от него, медленно подняла голову от книги, которую читала под партой — что-то толстое, явно не из школьной программы, — и посмотрела на Сару. В её глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который Майкл описывал как «предвестник ядерного взрыва».

— Романтичный? — Голос Кэт разрезал воздух. Она даже не подняла руку. Кэт Стрэтфорд не спрашивала разрешения. — Хемингуэй? Серьёзно? Ты это сейчас сказала?

Сара обернулась, и её улыбка слегка дрогнула, но она была главным редактором и президентом дискуссионного клуба, а значит, привыкла к битвам.

— Ну да, — ответила она, растягивая слова. — А что? Ты не согласна?

Кэт захлопнула свою книгу и выпрямилась на стуле.

— Хемингуэй был абьюзивным, алкоголичным, женоненавистническим подонком, который тратил половину жизни на то, чтобы доказать, какой он мужик, а вторую половину — на то, чтобы разрушать жизни всех, кто имел несчастье его полюбить, — отчеканила Кэт. — Он бил своих жён. Он травил своих друзей. Он стрелял в животных ради удовольствия и называл это «спортом». И его персонажи? Джейк Барнс? Мужчина, который не может переспать с женщиной и поэтому ходит с таким лицом, будто весь мир перед ним виноват. Леди Бретт? Женщина, которую он написал так, будто её единственная функция — быть желанной и недоступной. Это не романтика, Сара. Это пособие по токсичной маскулинности в прозе.

Класс взорвался. Кто-то присвистнул, кто-то заржал, кто-то прошептал «офигеть» себе под нос. Трипп, футбольный нападающий с бычьей шеей, который до этого тупил в телефон, поднял голову и уставился на Кэт так, будто она только что заговорила на иностранном языке — и, возможно, так оно и было. Сара Флинн открыла рот, чтобы что-то возразить, но миссис Блейз, которая, казалось, только что очнулась от летаргического сна, стукнула книгой по столу.

— Мисс Стрэтфорд! — Её голос дрожал где-то на грани между возмущением и паникой. — Это совершенно неуместно! Мы здесь не для того, чтобы оскорблять великих писателей!

— Великих? — Кэт подняла бровь. — Он был великим писателем, миссис Блейз. Но он был ужасным человеком. И если мы собираемся сидеть здесь и называть его «романтичным», не замечая, что каждая написанная им строчка пропитана презрением к женщинам, — тогда зачем мы вообще читаем? Чтобы раскрашивать картинки? Или чтобы думать?

Миссис Блейз побагровела. Она открыла рот, закрыла его, снова открыла.

— Вы... вы... — Она сняла очки, протёрла их краем блузки, снова надела. — Вы сейчас же отправитесь к директору, юная леди!

— К мисс Перки? — Кэт усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — С удовольствием. Хоть кто-то в этой школе читает книги.

Она встала. Закинула рюкзак на плечо, поправила бомбер и направилась к двери. Каблуки её грубых ботинок отбивали по линолеуму ритм. Проходя мимо Сары Флинн, она наклонилась — совсем чуть-чуть, на долю дюйма — и прошептала достаточно громко, чтобы слышал весь класс:

— Кстати, Хемингуэй застрелился. Очень романтично. Просто до слёз.

И вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.

★ ★ ★

Мисс Перки печатала как одержимая — клавиши её древнего «Делла» клацали с таким звуком, будто кто-то расстреливал пустые пивные банки из мелкашки. Ноутбук, купленный, судя по всему, ещё в те времена, когда Бритни Спирс была девственницей, гудел перегретым вентилятором и источал запах горелой пыли. Мисс Перки это не волновало. Ничто её не волновало, когда она была в потоке. Глаза её, обведённые дешёвой тушью, которая уже начала осыпаться, бегали по экрану с голодной скоростью. В углу рта торчала ручка — она вечно забывала, куда её сунула, и потом находила там же, где оставила. Волосы, седые и непокорные, были скручены в пучок, из которого во все стороны торчали карандаши, шпильки и бог знает что ещё.

Когда дверь с грохотом распахнулась — ни стука, ни предупреждения, просто удар; так вламываются копы с ордером или бывшие мужья с претензиями, — мисс Перки даже не вздрогнула. Она только подняла один палец, не глядя, и рявкнула:

— Сядь. Помолчи. Дай мне две минуты.

Кэт Стрэтфорд, которая только что вложила в этот грохот всю свою ярость, накопившуюся за урок миссис Блейз, застыла на пороге. Это было неожиданно. Обычно это она говорила людям заткнуться. Но мисс Перки была, пожалуй, единственным человеком во всём Килдэре, у которого яйца были крупнее, чем у Кэт, и это, чёрт возьми, заслуживало уважения.

Кэт бросила рюкзак на пол, плюхнулась на продавленный стул и закинула ногу на ногу. Грубый ботинок «Доктор Мартенс» закачался в воздухе в трёх дюймах от стопки официальных бланков, которые выглядели так, будто их не трогали с прошлого учебного года. Она оглядела кабинет. Стены, увешанные афишами «Флитвуд Мак» и «Лед Зеппелин». Полки, забитые любовными романами в таких ярких обложках, что глазам было больно: мускулистые торсы, развевающиеся волосы, женщины в разорванных корсетах. И среди всего этого — грамота в рамке, висевшая криво и покрытая таким слоем пыли, что прочитать написанное не представлялось возможным. Кэт подозревала, что сама мисс Перки не помнила, за что её наградили. Может, за «выдающиеся заслуги в области терпимости к идиотам».

Мисс Перки тем временем продолжала печатать, и лицо её менялось, как у игрока в покер, который только что вытащил туза из рукава. Она кусала губу. Она хихикала. Она пробормотала себе под нос: «О да... да... вот так...». Потом резко ударила по клавише «Enter» с такой силой, что задребезжала кофейная кружка на столе, и откинулась на спинку кресла, сияя.

— Прости, детка, — выдохнула она, обмахиваясь ладонью. — Не могла остановиться. У меня там сцена... — Она закатила глаза к потолку, подбирая слово. — Короче. Он срывает с неё блузку. Она говорит: «Мы не должны». Он говорит: «Знаю». И всё равно срывает. — Она пожала плечами, будто это всё объясняло. — Ты когда-нибудь испытывала такое? Ну, когда знаешь, что нельзя, но всё равно делаешь, потому что иначе сдохнешь?

— Нет, — отрезала Кэт.

— Врёшь, — беззлобно бросила мисс Перки, — но я не буду давить. Ты пришла не за этим. — Она схватила со стола кружку с нарисованной кошкой, отхлебнула и скорчила гримасу. — Холодный. Чёрт. Ладно. — Она поставила кружку обратно и наконец-то сфокусировала взгляд на Кэт. — Мне звонила миссис Блейз.

— Я в шоке, — сказала Кэт с совершенно каменным лицом. — Потрясена до глубины души. Дайте угадаю: она побежала к телефону ещё до того, как я вышла за дверь?

— Примерно в ту же секунду, как ты открыла рот, — подтвердила мисс Перки с кривой усмешкой. — Она сказала, что ты назвала Хемингуэя «абьюзивным женоненавистником» и «алкоголиком». — Она выдержала паузу. — А также «пособием по токсичной маскулинности». Это правда?

— Правда то, что она ещё легко отделалась, — парировала Кэт. — Я не упомянула, что он стрелял в акул ради забавы. И что его последняя жена сошла с ума. Но, знаете, миссис Блейз, кажется, считает, что если писатель замёрз в горах, как герой, это автоматически делает его святым.

Мисс Перки фыркнула в кулак.

— Чёрт, Стрэтфорд, ты невыносима, — сказала она с явным удовольствием. — Абсолютно, стопроцентно невыносима. Знаешь, что ещё сказала Блейз? Что ты «подрываешь учебный процесс», «проявляешь неуважение» и — цитирую — «таким ученицам не место в дискуссионной среде». — Мисс Перки скорчила рожу, пародируя дрожащий голос учительницы. — «Не место»! Серьёзно.

— Может, мне начать гадить на ковёр? — спросила Кэт, глядя директрисе прямо в глаза. — Хотя бы оправдаю ожидания.

Мисс Перки расхохоталась так, что один из карандашей в её пучке вылетел и покатился по столу, а кружка с кошкой опасно накренилась. Она смеялась долго, от души, с всхлипами, а потом вытерла глаза краем свитера, размазав тушь ещё больше.

— Ох, детка, — простонала она, отсмеявшись. — Именно за это я тебя обожаю. Никому не говори. Меня уволят.

— Мне плевать, — сказала Кэт, и это была чистая правда.

— Знаю. — Мисс Перки вздохнула, поправила бусы из ракушек и попыталась принять серьёзный вид. — Ладно. Официальная часть. Ты здесь, потому что я должна сделать тебе внушение. Типа: «Кэт, нельзя срывать уроки, Кэт, нельзя оскорблять классиков, Кэт, будь хорошей девочкой». — Она помахала рукой в воздухе. — Вот. Я сделала. Теперь к реальному дерьму.

— Ну?

— Внеклассные занятия, — объявила мисс Перки и швырнула через стол мятую бумажку, которую Кэт поймала на лету. Листок был помятый, заляпанный кофе и явно распечатанный на принтере, который дышал на ладан. — Выбери что-нибудь. Драма, диспуты, газета, волонтёрство, кружок по выпиливанию лобзиком — мне насрать. Но без этого не допустят до выпускных. Правила Академии. Не мои. Я бы сама их сожгла.

Кэт пробежала глазами список, и её лицо исказилось брезгливостью.

— Это идиотизм, — сказала она.

— Согласна, — кивнула мисс Перки.

— Внеклассные занятия — это для тех, кто не может найти себе занятие в классе.

— Тоже согласна.

— Тогда зачем?

— Потому что, — мисс Перки наклонилась вперёд и понизила голос до заговорщицкого шёпота, — если ты не запишешься, твой папаша-шериф придёт сюда и будет орать на меня часа два, а у меня нет на это нервов. Мои нервы нужны мне для творчества.

Кэт прищурилась и кивнула на ноутбук, который всё ещё гудел.

— Для какого творчества? Что вы там вообще строчите с таким лицом?

Глаза мисс Перки вспыхнули. Она бросила быстрый взгляд на дверь, проверяя, закрыта ли она, потом наклонилась ещё ближе, и её голос упал до интимного шёпота.

— Любовный роман, — выдохнула она. — И сейчас, Кэт, я дописываю сцену, где учитель физики — ты его знаешь, мистер Хендерсон, высокий, плечистый, руки такие, что любой гаечный ключ согнут, — так вот, он зажимает директрису в подсобке после уроков. Она говорит: «Мы не должны, нас могут увидеть», а он уже расстёгивает её блузку и шепчет: «Плевать...»

Мисс Перки откинулась на спинку кресла, обмахнулась ладонью и мечтательно уставилась в потолок.

— Плевать, — повторила она с чувством. — Боже, как же мне нравится это слово.

Кэт уставилась на неё с выражением, которое редко появлялось на её лице, — смесь шока и невольного восхищения. Она как будто впервые увидела перед собой не директора школы, а живого человека, который, возможно, был ещё более отбитым, чем она сама.

— Вы серьёзно? — спросила она наконец. — Мистер Хендерсон? Женатый, с тремя детьми и ипотекой?

— Абсолютно серьёзно. — Мисс Перки кивнула. — И не смотри на меня так. Ты думаешь, я тут сижу и заполняю отчёты? — Она фыркнула. — Отчёты! Плевала я на отчёты. В прошлом году я написала роман про заправщика и учительницу английского. Ты бы почитала. — Она подмигнула.

Кэт зажмурилась на секунду, как будто пыталась стереть из памяти только что полученную мысленную картинку.

— Вы отвратительна, — сказала она, но в её голосе не было ни капли отвращения. Скорее, нотка неохотного уважения. Как у одного монстра к другому.

— Спасибо, — просияла мисс Перки и снова застучала по клавишам. — А теперь вали отсюда. Запишись на что-нибудь и не доводи Блейз до инфаркта. По крайней мере, до пятницы. — Она подняла глаза и добавила: — Хотя если доведёшь, позови. Я хочу видеть её лицо.

Кэт встала, закинула рюкзак на плечо и направилась к двери. На пороге она обернулась.

— Кстати, Хемингуэй застрелился.

— Знаю, — отозвалась мисс Перки, не отрываясь от экрана. — Может, ему тоже кто-то велел записаться на внеклассные занятия.

Кэт фыркнула — неохотно, но искренне, — и вышла, хлопнув дверью. Стекло в шкафу жалобно звякнуло. Мисс Перки даже не пошевелилась.

Она сделала глоток остывшего кофе, сморщилась, поставила кружку обратно и снова застучала по клавишам. Пальцы её летали. Слова лились на экран:

«...Он повалил её на лабораторный стол, и мензурки посыпались на пол, разбиваясь вдребезги. Где-то вдалеке звенел звонок, возвещая конец урока, но им было плевать. Плевать на всё. Он наклонился к её уху и прошептал...»

Мисс Перки замерла, перечитала последний абзац, самодовольно ухмыльнулась и набрала последнюю строчку дня:

«...шепнул: "Я убью любого, кто попытается нас разлучить". И она знала, что он это серьёзно».

— Чёрт, я гений, — пробормотала мисс Перки и нажала «Сохранить».

★ ★ ★

Звонок, возвестивший конец второго урока, пронзил коридоры Академии Килдэр с такой силой, будто сам Господь Бог решил напомнить смертным, что время уходит, а они всё ещё здесь. Коридоры взорвались движением: топот сотен ног по мраморным плитам; хлопанье металлических шкафчиков; смех.

Кайл Джеймс стоял, прижавшись спиной к стене возле питьевого фонтанчика, из которого хлестала струя тёплой, отдающей хлоркой воды, и чувствовал себя так, будто его выбросило из лодки в открытое море без спасательного жилета. Расписание в его руке превратилось в мятую, влажную тряпку — бумага пропиталась потом и уже начала расползаться по сгибам. Он был новеньким. Новеньким с Разреза. Это означало, что он носил на себе клеймо, невидимое, но осязаемое. Люди из «восьмёрки» чуяли эту метку за милю. Они чуяли её, как акулы чуют кровь.

— Ну что, Джеймс, готов к большому туру? — раздался голос справа, и Кайл чуть не подпрыгнул, пролив воду из фонтанчика себе на кроссовки.

Майкл Экерман материализовался из толпы. Его очки в толстой чёрной оправе, заклеенные скотчем на переносице — скотч уже пожелтел и потрескался, — сверкали под люминесцентными лампами коридора, превращая его глаза в два размытых пятна. Волосы торчали в разные стороны. Рубашка была заправлена ровно наполовину — левая пола свободно свисала, правая была засунута в штаны.

— Ты похож на человека, который только что увидел призрака и пытается убедить себя, что это был просто сквозняк, — объявил Майкл, хлопая Кайла по плечу с такой силой, что у того хрустнула ключица. — Добро пожаловать в Академию Килдэр, она же Стеклянный Дворец, она же Змеиное Гнездо, она же Место, Где Твои Мечты Приходят Сдохнуть. — Он сделал широкий жест рукой, чуть не заехав по лицу какому-то тощему пацану, который проходил мимо. — Идём. У нас пятнадцать минут, и я должен показать тебе всё. Абсолютно всё. Потому что без этой информации ты не выживешь.

Кайл открыл рот, чтобы что-то сказать — может, «спасибо», может, «отвали», он ещё не решил, — но Майкл уже развернулся на пятках и зашагал по коридору с бешеной скоростью. Кайлу ничего не оставалось, как броситься следом.

— Так, начнём с основ, — затараторил Майкл, лавируя между студентами. — Видишь вон ту дверь с табличкой «Персонал»? Никогда, слышишь, никогда не заходи туда после шестого урока. Там учительская, и в это время мистер Олдридж, преподаватель биологии, пьёт виски из термоса и плачет над фотографией бывшей жены. Я видел это собственными глазами. Это зрелище не для слабонервных. Оно преследует меня до сих пор.

Кайл бросил взгляд на дверь и решил, что никогда в жизни к ней не приблизится.

— Теперь — социальная стратификация, — продолжал Майкл тоном университетского профессора, который слишком долго просидел на кофеине и теперь нёс всё, что приходило в голову. — Академия Килдэр — это не школа. Это экосистема. Пищевая цепочка. Пираньи в аквариуме. И ты, мой дорогой новенький, находишься в самом низу этой цепочки, прямо под планктоном и чуть выше бактерий. Не обижайся, это не личное. Это факт.

— Спасибо, — пробормотал Кайл. — Очень обнадёживает.

— Не за что. — Майкл резко остановился и схватил Кайла за плечо, заставив его замереть на месте. — Смотри. Видишь вон тех трёх? У шкафчиков? — Он ткнул пальцем в сторону группы парней в одинаковых футболках с эмблемой Академии.

Кайл проследил за его пальцем. Трое парней. Здоровые, как шкафы, с шеями толщиной с его бедро. Один из них — самый крупный, с бычьими плечами и стрижкой ёжиком — раздавил пустую банку «Маунтин Дью» одной рукой и заржал так, что стекло в ближайшей двери задребезжало.

— Это футбольная команда, — прошептал Майкл. — «Псы Килдэра». Так они себя называют. Оригинально, правда? На самом деле это просто куча накачанных дебилов, которые думают, что могут толкать всех, кто весит меньше ста восьмидесяти фунтов. Тот, с бычьей шеей — Трипп. Нападающий. Однажды он сломал парню челюсть в трёх местах только за то, что тот налил ему «Гаторейд» синего цвета, а не красного. Синего! И знаешь, что сказал тренер? «Это спорт, детка». Так что мой тебе совет: не смотри им в глаза, не дыши в их сторону и, ради всего святого, не трогай их спортивные сумки. Они метят территорию. Буквально. Как псы.

Кайл сглотнул и отвёл взгляд. Трипп в этот момент повернул голову, и их глаза на долю секунды встретились — Кайл успел заметить, что у парня были зрачки размером с булавочную головку, как у акулы, которую он однажды видел на рыболовном судне дяди. Пустые, чёрные, безжалостные. Трипп улыбнулся — медленно, лениво, — и Кайл понял, что эта улыбка не обещает ничего хорошего.

— Отлично, — прошептал он себе под нос. — Я уже в списке смертников.

— Двигаемся дальше. — Майкл потянул его за рукав, и они снова зашагали по коридору, петляя между студентами, которые неслись навстречу. — Теперь обрати внимание на женскую половину нашей фауны. Точнее, на самую опасную её часть.

Они остановились у перекрёстка коридоров, где возле стены с объявлениями собралась группа девушек. Все как на подбор — блестящие волосы, блестящие улыбки, блестящие глаза, которые смотрели на мир так, будто он им что-то должен. В центре стояла девушка со светлым хвостом, затянутым так туго, что, казалось, он оттягивал ей кожу на висках. У неё были острые черты лица — слишком острые, — и в руке она держала блокнот. Не телефон. Блокнот. Настоящий, бумажный, с потрёпанной обложкой и торчащими из него стикерами.

— Сара Флинн, — произнёс Майкл шёпотом. — Главный редактор школьной газеты, президент дискуссионного клуба, неофициальный директор ФБР местного разлива. Эта девушка знает всё. Абсолютно всё. Кто с кем спит, кто чей папаша, у кого какие скелеты в шкафу, кто списывал на вступительных, кто платил за оценки. У неё есть досье. Я не шучу. — Он постучал пальцем по своему виску. — Фотографическая память. Как у меня, только у меня она на регистрационные номера лодок, а у неё — на человеческие слабости. Она опаснее, чем вся футбольная команда, вместе взятая. Потому что футболисты сломают тебе челюсть, а Сара Флинн сломает тебе жизнь.

Сара, словно почуяв, что говорят о ней, повернула голову. Их взгляды с Кайлом встретились. Она пробежалась по нему глазами — быстро, оценивающе, — потом что-то чиркнула в своём блокноте и отвернулась, потеряв всякий интерес. Кайл выдохнул. Его только что внесли в какой-то список, и он не знал, что в нём написано.

— Так, а теперь — сливки общества. — Майкл снова двинулся вперёд, и Кайл поплёлся за ним, чувствуя, как его подмышки становятся влажными от пота, а рубашка прилипает к спине. Кондиционер в этом чёртовом месте явно не справлялся. Или его просто не существовало. — «Восьмёрка». Слыхал о них?

— Слыхал, — сказал Кайл. — Это типа местная аристократия?

— Типа. — Майкл фыркнул с презрением. — Только аристократия обычно имеет хоть какое-то воспитание. А эти — просто богатые засранцы, которые думают, что могут купить весь остров вместе с людьми. Их папаши владеют причалами, землёй, отелями, строительными компаниями. У них яхты, на которых они никогда не рыбачат. У них бассейны, в которых они никогда не плавают — только лежат рядом и пьют коктейли. И дети у них такие же. — Он ткнул пальцем в сторону высокого парня с волосами песочного цвета, который стоял, облокотившись на шкафчики, и лениво листал что-то в своём «айфоне» последней модели. — Это Топпер Торнтон. Папаша — владелец сети отелей по всему Восточному побережью. Сам Топпер — капитан команды по лакроссу и профессиональный говнюк. Из тех, кто улыбается тебе в лицо, хлопает по плечу, а на следующий день ты обнаруживаешь, что тебя выгнали из школы за то, что ты списывал, хотя ты не списывал.

Топпер в этот момент оторвался от телефона и посмотрел в их сторону. Его взгляд, в отличие от взгляда Сары Флинн, не был оценивающим. Он был скучающим. Он зевнул, не прикрывая рта, и вернулся к переписке. Кайл понял, что для таких, как Топпер, он не конкурент и не угроза. Он был никем. И это почему-то задело сильнее, чем если бы его оскорбили.

— Идём, — скомандовал Майкл и потащил его дальше. — Самое интересное впереди. Две сестры.

Они остановились в атриуме — широком, светлом помещении с мраморным фонтаном в центре. Вокруг фонтана росли пальмы в кадках, и их листья, покрытые пылью, создавали тень, которая была настолько же фальшивой, насколько и школьные улыбки.

— Смотри, — прошептал Майкл и кивнул в дальний угол атриума, где возле окна стояла девушка. — Это Кэт Стрэтфорд. Ты её запомнишь. Гарантирую.

Кайл посмотрел. И правда запомнил. Она стояла, опершись плечом на оконную раму, и читала книгу — толстую, потрёпанную, явно не из школьной программы.

Она даже не подняла глаз от книги. Но что-то в том, как она стояла — осанка, поворот головы, линия плеч, — говорило: «Подойдёшь ближе, чем на три фута, и я тебя уничтожу. Без слов. Просто взглядом».

— Красивая, — вырвалось у Кайла прежде, чем он успел подумать.

— Красивая? — Майкл хрюкнул от смеха. — Это как назвать ядерный взрыв «миленьким». Ты не понимаешь. Эта девушка — оружие массового поражения. Её язык острее, чем бритва в барбершопе старого Марко. Спорить с ней — всё равно что совать палец в мясорубку. В прошлом году на уроке истории она разнесла в пух и прах учителя, который сказал, что освоение Дикого Запада — это «прогресс». Она за пятнадцать минут привела столько фактов о геноциде коренных народов, что бедняга вышел из класса с трясущимися руками и больше не возвращался. Уволился. Серьёзно. Она может уничтожить человека одной фразой. Я проверял. — Он поёжился, будто вспомнил что-то личное и неприятное. — На лабораторной по химии я попытался с ней заговорить. Спросил, не хочет ли она объединиться — типа, я буду записывать, она будет смешивать реактивы. Знаешь, что она мне ответила?

— Что? — спросил Кайл, не отводя взгляда от Кэт.

— Она сказала: «Экерман, твои социальные навыки находятся на уровне амёбы, и я не уверена, что у амёбы они хуже». Амёбы! Я потом загуглил. Это одноклеточный организм! — В голосе Майкла звучала смесь травмы и восторга. — С тех пор я её уважаю и боюсь в равной степени. Но ты должен понять одну вещь: она не просто стерва. Она — стерва на стероидах. Стерва, которая читает книги на французском. Стерва, которая может объяснить разницу между «Сильвией Плат» и «Вирджинией Вульф» и сделать это так, что ты почувствуешь себя дебилом. Но... — он сделал паузу, — ...в ней есть что-то такое. Что-то, что заставляет тебя смотреть на неё и думать: «Чёрт, а она ведь права».

Кайл продолжал смотреть. Кэт перевернула страницу. Солнце, просачивающееся через пыльное окно, упало на её лицо, осветив острые скулы и линию челюсти, которая могла бы принадлежать модели. Или бойцу. Или тому и другому одновременно.

— Ладно, — выдохнул Кайл. — А кто...

— А теперь, — перебил Майкл, хватая его за руку и разворачивая лицом в другую сторону атриума, — посмотри туда. Быстро. Пока твоё сердце ещё не разбилось.

У дальнего края фонтана стояла группа девушек — все смеялись, переговаривались, поправляли друг другу волосы и браслеты. Но одна из них светилась ярче остальных. Словно кто-то включил дополнительный софит и направил его прямо на неё. Бьянка Стрэтфорд. Светлые волосы, схваченные голубой лентой, волнами спадали на плечи. Платье-сарафан, белое с мелкими цветочками, держалось на ней так, будто сшито было не из ткани, а из обещаний. Она смеялась над чем-то, что сказала одна из подружек, и смех её разносился по атриуму, как звук колокольчиков — лёгкий, звенящий, отдающийся эхом в мраморных стенах.

Кайл застыл. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание, и он стоял там, как последний идиот, с открытым ртом и остекленевшим взглядом, глядя на девушку, которую видел первый раз в жизни, но уже знал, что это конец. Конец всему.

— Закрой рот, чувак, — раздался голос у него над ухом. — У тебя слюна на рубашку капает.

Кайл моргнул. Захлопнул рот. Вытер подбородок. Всё бесполезно.

— Бьянка Стрэтфорд, — объявил Майкл с интонацией ведущего на собачьей выставке. — Младшая сестра Кэт. Её полная противоположность. Солнечный свет во плоти. Мечта каждого парня от Разреза до Восьмёрки. Королева пляжных вечеринок. Обладательница отца, который держит в доме заряженный дробовик и угрожает любому, кто посмеет приблизиться к его дочерям. — Майкл сделал паузу. — И, как ты уже понял, абсолютно недосягаема.

— Почему? — спросил Кайл, и его голос прозвучал так глухо и беспомощно, что ему самому стало стыдно.

— Потому что правило, — отчеканил Майкл. — Шериф Стрэтфорд установил закон: Бьянка не пойдёт ни на одно свидание, не выйдет ни на одну вечеринку, не сделает ни шагу в сторону парня, пока её старшая сестра Кэт не начнёт встречаться. А Кэт, как ты только что видел собственными глазами, скорее съест живого хомяка, чем пойдёт с кем-то на свидание. Так что Бьянка — это типа запретный плод в Эдемском саду, только вместо ангела с огненным мечом там шериф со «Смит-Вессоном» и паранойей.

★ ★ ★

Кухня в доме Стрэтфордов пахла так, что любой посторонний, войди он сюда без предупреждения, решил бы, что тут одновременно готовят ужин и разбирают оружейный склад. Запах запечённой курицы, плавленого чеддера, чеснока и томатной пасты боролся за господство с едким духом оружейного масла «Хоппес №9» — тем самым, который въедается в пальцы, в одежду, в саму душу, если ты достаточно долго проработал в полиции. Запахи смешивались, создавая букет, который можно было бы назвать «Одинокий отец пытается удержать всё на плаву и терпит крах».

Кэт стояла у плиты в пижаме. Не в той пижаме, которую носят в кино — шёлковой, облегающей, с кружевами, — а в старой, выцветшей, фланелевой. Штаны в синюю клетку, которые она стащила из мужского отдела «Уолмарта» три года назад и которые с тех пор прошли через столько стирок, что ткань стала мягкой. Растянутая футболка с логотипом «Флитвуд Мак» — Стиви Никс в своей ведьмовской шляпе, Мик Флитвуд с безумными глазами, — выцвевшая до такой степени, что принт превратился в бледное напоминание о себе самом. Волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по плечам тёмными прядями и пахли кокосовым шампунем — единственной девчачьей вещью, которую она себе позволяла. Босиком, с покрасневшими от горячей воды щеками и влажными ресницами, Кэт выглядела почти мягкой. Почти как обычный подросток. Почти. Пока вы не замечали, как она держит деревянную ложку — с той же хваткой, с какой её отец держал табельный пистолет.

Сыр на чугунной сковороде пузырился и шипел, как живое существо, попавшее в ловушку. Макароны — не какие-то там спагетти из коробки, а настоящие пенне, — булькали в кастрюле с подсоленной водой. Кэт готовила по рецепту бабушки: запеканка из курицы с сыром, с хрустящей корочкой из панировочных сухарей, которая, если сделать всё правильно, должна была трескаться под вилкой с тем самым звуком, от которого у её отца на секунду разглаживались морщины на лбу. Это была единственная вещь, которая всё ещё связывала их с тем временем, когда миссис Стрэтфорд была жива, а этот дом не был похож на осаждённую крепость.

Шериф Уолтер Стрэтфорд сидел за кухонным столом. Перед ним, разложенные с почти религиозной аккуратностью, лежали составные части его служебного «Глока-22»: ствол, затвор, возвратная пружина, рамка — все разобранные, обнажённые, блестящие от масла. Рядом стояла банка «Миллер Лайт», которая нагрелась до комнатной температуры и покрылась испариной, потому что он открыл её полчаса назад и забыл о ней. Тут же — тряпочка, уже почерневшая от смазки, щётка для чистки ствола, похожая на миниатюрный ёршик для унитаза, и упаковка ватных патчей. Он был в форменной рубашке с расстёгнутым воротом, открывавшим седую поросль на груди, и в штанах цвета хаки, которые носил на дежурстве. Значок лежал на углу стола, отражая свет мигающей кухонной лампы — той самой, которую он обещал починить ещё в прошлом ноябре.

Он поднял ствол к свету, заглянул внутрь одним глазом, прищурился и хмыкнул. Ствол был чист. Идеально чист. Как будто из него никогда не стреляли. Но Уолтер знал, что это не так.

— Кэт, — произнёс он, не поднимая головы. — Сколько там ещё? Я голодный.

— Почти, — отозвалась Кэт, перемешивая сыр. — Если ты уберёшь пистолет с обеденного стола, может, даже быстрее.

— Пистолет никому не мешает. — Уолтер взял ватный патч и начал протирать затвор. — Это просто металл.

— Это металл, который убивает людей, пап. — Она даже не обернулась. — И он лежит там, где мы едим запеканку.

— Я его чищу. Это называется «ответственное отношение к оружию». Знаешь, сколько придурков на моей памяти застрелились из грязного ствола? Тебе стоит поучиться.

— Я учусь ответственному отношению к сыру. Поверь, это не менее важно.

Уолтер фыркнул — что-то среднее между смехом и кашлем курильщика, который уже двадцать лет собирается бросить, — и вернулся к своему занятию. В этот момент дверь кухни распахнулась, и в помещение вплыла Бьянка.

Она переоделась после школы, и её домашний наряд был... ну, скажем так, он был типичной Бьянкой. Джинсовые шорты, обрезанные так высоко, что карманы торчали снизу, и розовый топ на тонких бретельках — такой лёгкий, что казалось, будто его сшили из сахарной ваты, обещаний и дурных решений. Волосы, высушенные феном до идеального золотистого блеска, волнами падали на плечи и спину. Она держала в руке свой «айфон» — последняя модель, подарок на Рождество, который стоил больше, чем вся кухонная техника в этом доме, вместе взятая, — и набирала кому-то сообщение.

— Па-а-ап? — пропела девушка, растягивая слово так, что в нём поместилось три слога. Это был тон, который Кэт слишком хорошо знала. Тон человека, который собирается попросить что-то совершенно невозможное и уже готов к битве.

— Мм? — промычал Уолтер, не отрываясь от затвора. Он как раз пытался совместить пружину с направляющей, и это требовало концентрации. Пружина была маленькой, тугой и имела свойство вылетать из пальцев в самый неподходящий момент, улетая в неведомые дали под холодильником, откуда её потом было не достать без ругани и швабры.

— Помнишь Келсо? — Бьянка присела на край стула напротив отца, и положила телефон экраном вниз — жест, который должен был означать «я вся во внимании, папочка», но на деле означал «я не хочу, чтобы ты случайно увидел, с кем я переписываюсь, потому что ты устроишь допрос с пристрастием».

— Келсо? — Уолтер нахмурился, и глубокие складки вокруг его рта стали ещё глубже. — Это тот пацан с пляжа, который вечно шляется без рубашки и кидает фрисби?

— Пап, там все без рубашек. Это называется «пляж». Это место такое, где люди купаются. В воде. С голым торсом. — Бьянка закатила глаза. — Так вот. Он пригласил меня...

— Нет.

Одно слово. Уолтер даже не поднял глаз.

— Пап! Ты даже не дослушал! — В голосе Бьянки зазвенели слёзы, которые она держала наготове.

— Мне не нужно дослушивать. — Он наконец оторвался от пистолета и посмотрел на дочь поверх очков для чтения, которые сползли на кончик носа. Очки были дешёвые, купленные в «Севен-Элевен», и держались на одной дужке — вторая была заменена скрепкой и куском изоленты. — Я знаю это «пригласил». Пригласил на вечеринку? На пляж? На катер? В кино? Покататься?

— На... — Бьянка замялась, и её ресницы затрепетали. Она пыталась подобрать слово, которое прозвучало бы достаточно невинно, чтобы пройти отцовскую проверку. — ...на небольшую дружескую встречу у него дома. В субботу. Просто друзья, музыка, чипсы, может быть, фильм. Ничего та-ко-го.

Она произнесла «ничего такого» по слогам, с ударением на каждом.

— «Ничего такого», — повторил Уолтер медленно, пробуя слова на вкус. — Дружеская встреча. Дом. Чипсы. И родители, я полагаю, будут присутствовать? Присматривать за этой «дружеской встречей»?

Бьянка моргнула. Один раз. Два раза.

— Ну... они... понимаешь... — Она запнулась, и её голос упал на полтона, что было вернейшим признаком поражения. — Они... кажется, в отъезде. На выходные. Но это не значит, что там будет что-то плохое! Келсо не такой! Он хороший!

— Хороший, — хмыкнул Уолтер, и в этом хмыке было больше сарказма. — Я знаю «хороших» парней, Бьянка. Я работаю с ними каждый день. Только за прошлую неделю я арестовал двух «хороших» парней, которые избили друг друга до полусмерти из-за девушки, и одного «хорошего» парня, который решил, что «нет» — это начало переговоров. — Он снял очки и принялся протирать их той же тряпочкой, которой только что чистил пистолет, размазывая масло по стёклам. — Так что «хороший» для меня — это не характеристика. Это предупреждение.

— Пап! — Бьянка вскочила со стула с такой силой, что он отлетел назад и стукнулся о холодильник. Слёзы уже бежали по её щекам. — Это просто вечеринка! Обычная тупая вечеринка! Все там будут! Все! Кроме меня! Моника будет, Кортни будет, даже та странная девчонка из библиотеки, у которой аллергия на арахис, — и та идёт! А я буду сидеть в этой чёртовой кухне, как в тюрьме строгого режима, и смотреть, как ты чистишь свой дурацкий пистолет!

— Это не тюрьма. Это дом. — Голос Уолтера прозвучал низко и ровно. — И правила в этом доме существуют не для того, чтобы мучить тебя, Бьянка, хотя ты, кажется, в этом уверена. Они существуют, потому что я — твой отец, и я знаю, чем кончаются эти «дружеские встречи». Я видел, чем они кончаются. Я выезжал на вызовы, которые начинались с «просто вечеринки», а заканчивались...

— Пап! — Голос Кэт разрезал кухню. Она впервые обернулась от плиты, и деревянная ложка в её руке застыла. — Мы едим вообще-то. Или пытаемся. Если ты сейчас начнёшь рассказывать про ту девушку с Четвёртого канала, я выблюю запеканку прямо на твой драгоценный «Глок».

Уолтер осёкся на полуслове. Он перевёл взгляд на Кэт, потом снова на Бьянку, которая стояла, дрожа от ярости и обиды, и вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Без подробностей. Но правило остаётся. — Он ткнул пальцем в Бьянку. — Ты не идёшь ни на какие вечеринки, свидания, пляжные посиделки, лодочные прогулки, пикники, ночёвки у подруг и прочие чёртовы глупости до тех пор, пока твоя сестра не пойдёт на свидание. На нормальное свидание. С живым человеком мужского пола. Точка.

— Это дурацкое правило! — взорвалась Бьянка. — Это самое тупое, самое идиотское, самое несправедливое правило на свете! Почему я должна страдать из-за того, что она, — девушка махнула рукой в сторону Кэт, которая снова отвернулась к плите и помешивала сыр с видом абсолютного, непробиваемого безразличия, — ненавидит каждого встречного парня? Она ни с кем не пойдёт на свидание! Никогда! Она умрёт старой девой в окружении книг и кошек, и я умру вместе с ней, потому что ты решил связать наши судьбы в один чёртов узел!

— Язык, — автоматически сказал Уолтер.

— Не «язык», пап! — Бьянка топнула босой ногой по линолеуму, и шлёпанец слетел с её ступни, ударившись о ножку стола. — Ты не можешь так со мной поступать! Мне шестнадцать! У всех моих подруг есть парни! У всех! Даже у Сары Флинн, а она вообще страшная, и то у неё есть парень! А я должна сидеть тут и гнить заживо!

Она замолчала, задыхаясь. Слёзы текли по её лицу, капали на розовый топ, оставляя тёмные пятна.

Кэт поставила тарелки на стол. Одна перед отцом. Одна перед сестрой. Одна на своё место. Она не была голодна. Ни капли. Но девушка села и взяла вилку, потому что это был ритуал, а ритуалы, чёрт возьми, держали этот дом на плаву. Когда мама умерла, ритуалы остались единственным, что не давало им захлебнуться. Завтрак в семь. Ужин в шесть. Пистолет на столе. Сыр в запеканке.

— Приятного аппетита, — сказала Кэт без выражения.

Никто не ответил.

Уолтер взял вилку и начал есть, глядя в одну точку на стене — туда, где когда-то висела фотография жены. Теперь там было пустое место. Только выцветший прямоугольник на выгоревших обоях.

Бьянка ковыряла вилкой сырную корочку — самую вкусную часть, которую она обычно съедала первой, — и думала о том, как чудовищно несправедлив этот мир. Где-то там, за этим столом, за этим домом, за этим островом жизнь била ключом, а она сидела тут, как запертая птица, и слушала, как тикают часы.

Тик.

Так.

Тик.

Так.

Запеканка остывала.

Уолтер доел первым. Он встал, поставил тарелку в раковину — не помыл, просто поставил, — взял кобуру и вышел на крыльцо. Через минуту оттуда донёсся запах «Мальборо».

Бьянка выскользнула из кухни. В своей комнате она уткнулась в подушку и набрала сообщение Келсо: «Папа сказал нет. Я тебе говорила». Три точки на экране. Ответ не пришёл. Келсо, наверное, уже был на другой вечеринке. Или с другой девушкой. Или и то и другое одновременно.

Кэт осталась одна. Она сидела за кухонным столом, в пижаме, перед нетронутой тарелкой, и думала о том, как странно устроен мир.

— Вот дерьмо, — сказала девушка вслух, обращаясь к остывшей запеканке.

Запеканка не ответила.