bonjour, mister! (РЕДАКТИРУЕТСЯ)

***

Пятый отстранился, и его ладонь будто нехотя соскользнула с плеча Анастасии. Это последнее прикосновение, от которого по коже девушки пробежала дрожь. Она тут же опустила глаза, чувствуя, как жар приливает к щекам, и лишь из-под густых ресниц наблюдала за парнем. А он уже потерял к ней интерес, ведь снова присел на корточки возле духовки и замер, завороженно глядя, как сквозь стекло подрумянивается пирог. В его сосредоточенности было что-то нелепое, трогательное, но одновременно с этим настолько поглощающее его целиком, что Ная почувствовала легкий укол под рёбрами.

— Какой чай будешь? — спросила девушка, нарушая тишину. Её пальцы нервно перебирали коробочки, выстраивая их в аккуратную линию. Нужно было занять руки, чтобы не выдать своего смущения.

— Сделай такой, какой будешь ты, — бросил Эйдан не оборачиваясь. Голос прозвучал рассеянно, словно вопрос был пустой помехой, отрывающей его от важного созерцания.

— Хорошо, — выдохнула Виннице, и в этом слове смешалось согласие и недовольство разом.

Она выбрала чай со вкусом шоколадной груши. Проходя мимо Пятого, старалась ступать как можно тише, боясь снова потревожить его странный транс. У столешницы, где дожидались две черные кружки и пузатая сахарница, Анастасия наконец выдохнула. Бедняга машинально кипятила воду, заваривала напиток, но то и дело оборачивалась. Парень не шелохнулся. Он смотрел на огоньки в духовке так, словно от этого зависела его жизнь. Нае стало вдруг тепло и зябко одновременно. Ей нравилось, что он так ждет. Будто никогда в жизни не ел ничего подобного; будто этот пирог единственное, что сейчас имеет значение. И от этой мысли внутри разливалось приятное, тягучее чувство.

***

Спустя несколько часов, в участке, Джордж Шрифт устало откинул голову на спинку кресла и с силой потер шею. Пальцы давили на затекшие мышцы, но боль не приносила облегчения, ведь слишком глубоко засело другое, внутреннее напряжение. Он взял пару офисных дней. Впервые за долгое время позволил себе просто выпасть из реальности. То, что он увидел на той заправке, всё ещё стояло перед глазами, всплывая в памяти липкими, тошнотворными кадрами. Он видал разное. За свою работу насмотрелся на жестокость и смерть, от которых обычный человек сошёл бы с ума. Но когда нечто подобное случается с тем, с кем ты пил кофе и перебрасывался шутками несколько лет — это ломает что-то внутри. Это становится личным. Кишки зигзагом, магазин, перевернутый вверх дном. Изначально твердили о диком звере, но куда уж там. Шрифт не знал, верить ли в эту версию, но спорить не хотелось. Пусть сами разбираются. Единственное, чего он хотел, так это убраться оттуда подальше и забыть гнилой запах. Сегодня он пытался дозвониться до Тома. Хотел просто услышать знакомый голос, вспомнить, как они жарили барбекю у его летнего домика. Но Том не брал трубку. Работает, наверное. Или просто не хочет ни с кем говорить. Шрифт понимал.

Неожиданно резкая трель телефона разорвала тяжелую тишину маленького кабинета.

— Алло? — голос Джорджа звучал устало, почти безжизненно. Он сидел в кресле уже третий час, уставившись в одну точку на стене, и даже зубочистка во рту давно потеряла вкус. Он ковырял ею зубы чисто механически, лишь бы занять руки и не думать.

— Джордж, — этот голос он узнал бы из тысячи, даже если бы его резали на части. Стальной, жесткий, командный, но сейчас в нём звучало то, чего Шрифт никогда раньше не слышал до новости о пропаже дочери. Зубочистка хрустнула и полетела в урну. — Ты не занят?

Вопрос был задан так забито и тихо, но мужчина услышал его, поджимая губы.

— Вик, — выдохнул Джордж, выпрямляясь в кресле так резко, что заскрипели старые пружины. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Всё в порядке.

Виктор Виннице никогда не звонил просто так, если был на смене. Этот человек был кремнем, скалой, человеком-крепостью. Шрифт уважал его, пожалуй, больше всех в этом городе. И сейчас эта крепость разваливалась на глазах, что было слышно по голосу, по интонациям и по тем страшным паузам, которые повисли между ними.

— Три недели, Джордж. Прошло столько времени, я, — голос Виктора дрогнул, и этот звук полоснул по сердцу острее ножа. — Три грёбаные недели. Мы же делаем достаточно? Подняли на уши весь город, всех своих людей, всех, кого могли...

Он говорил отрывисто, чеканя каждое слово, но в паузах между ними разрасталась черная, липкая пустота, которая засасывала и не отпускала.

— Квартира пуста. От работы информации ноль. Друзья ничего не могут сказать. Телефон молчит. Ее просто... Нет! Будто земля разверзлась и проглотила.

Джордж молчал, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Перед глазами стояла картинка: маленькая девчушка с бантами, для которой он всегда держал в бардачке машины пригоршню конфет. Он помнил, как она серьезно смотрела на него своими огромными глазами, когда Джордж рассказывал ей истории. Помнил ее звонкий смех и шутливые перепалки с матерью.

И теперь этой девочки нет уже недели три.

— Мы надеялись на похищение, — продолжил Виктор, и каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он вытаскивал их из себя крючьями. — В первую неделю только об этом и думали. Ждали звонка. Готовили деньги, людей, всё.

Он сделал паузу, и Джордж услышал, как на том конце провода мужчина судорожно вздохнул.

— Вторую неделю продолжали ждать. Убеждали себя, что выкуп будет, просто нужно время.

Тишина повисла в трубке тяжелая, как надгробная плита.

— Третья неделя пошла, Шрифт, — голос Виктора превратился в хрип. — Ни звонка. Ни требований. Ничего. Ванесса, — имя жены прозвучало как пощечина, — Ванесса не спит всё это время, словно в зомби превратилась. Она просто сидит у телефона и набирает её номер. Снова и снова. Сто раз на дню, а там тишина.

Стальной голос окончательно дал трещину, и в этой трещине Джордж увидел не просто бездну отцовского отчаяния, а пропасть, из которой нет выхода. Даже такой человек, как Виктор Виннице, оказался бессилен перед этим кошмаром.

— Я должен верить, что с моей девочкой все хорошо. Понимаешь? Я должен. Иначе я просто лягу и сдохну прямо здесь.

— Вик, — начал Джордж, но не знал, что сказать. Слова утешения здесь не работали. Они были бесполезны, всё равно что пластырь на перерезанном горле.

— Мне плевать на то, что сейчас произошло на заправке, потому что начинаю накручивать себя и придумывать версии о том, что с моей дочерью могли сделать что-то подобное, — перебил Виктор, и в голосе вдруг мелькнула знакомая сталь. Злость. Злость это хорошо. Она дает силы. — Мне плевать, что там говорят копы. Люди так просто не исчезают. Её забрали и я хочу знать, кто.

Пауза.

— Ты ведь тоже это чувствуешь, Джордж? Ты ведь тоже копал? Я знаю, ты не мог сидеть сложа руки.

Шрифт закрыл глаза. Виктор был прав. Он не сидел на жопе ровно.

— Копал, — глухо ответил он. — С первых дней, как узнал. Тихо, через своих. Ничего, Вик.

Совсем ничего. Как сквозь землю провалилась.

— Значит все плохо копали, мы просто грёбаные неудачники, — жёстко отрезал Виннице. — Будем усерднее. Мне плевать, сколько людей понадобится и сколько это будет стоить. Я хочу найти её. Живой или... Жду тебя. Бросай всё, Шрифт. Приезжай сейчас же. Мы начинаем сначала. С нуля. Перетрясём всё заново.

— Понял и принял, — отчеканил Джордж, и в голосе его прорезалась та же злая, отчаянная решимость. — Жди. Скоро буду.

Он бросил трубку и рывком поднялся с кресла. Три недели. Господи, три недели! За это время можно было уехать за границу, можно было спрятаться так, что никто не найдет. Можно было...

Шрифт запретил себе думать дальше. Пальцы плохо слушались, когда Шрифт доставал куртку, но он заставил их работать. Резкими, злыми движениями застегивал пуговицы, проверял оружие, собирал сумку. Внутри разрасталось тяжелое, липкое предчувствие, от которого холодело в груди. Три недели это слишком долго. Слишком. Но пока они ищут есть надежда. А без надежды смерть. Ночь предстояла долгая.

***

Анастасия поставила кружки на стол, обжигая пальцы.

— Может, ты всё-таки встанешь с пола? — спросила девушка как можно мягче, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Пятый медленно повернул голову и посмотрел на неё. Это был не просто взгляд, а нечто животное, первобытное, словно холодное предупреждение, которое читалось без слов: не мешай. Анастасия физически ощутила, как по позвоночнику пробежал ледяной ток, и инстинктивно вжалась в стул. Сердце на миг остановилось, а затем забилось где-то в горле. Тюремщик уже отвернулся обратно к духовке, а пленница всё ещё не могла пошевелиться. Страх схлынул так же быстро, как и накрыл, оставив после себя липкое раздражение. И стыд за этот страх. Губы скривились в недовольной гримасе.

— Как ты мне дорог, ей-богу, — прошептала Ная скорее для себя, чем для него, но Эйдан услышал.

— Что? — Пятый мгновенно обернулся, и в этом движении снова мелькнуло что-то хищное.

— Ничего, — отрезала Анастасия, демонстративно усаживаясь за стол и отворачиваясь к выключенному телевизору. Музыка сменялась одна за другой, так что молча сидеть было не скучно. Интересно то, что парень ничего не сказал о том, что Ная взяла гаджет.

После его взгляда не хотелось ничего. Даже чая, который Анастасия так старательно заваривала. Ни секунды нельзя быть уверенной, что через миг он не превратится в монстра. Щелчок. Духовка радостно оповестила о готовности, и этот звук выдернул девушку из оцепенения. Пирог! Точно.

— Отойди, — бросила бедняга отстраненно, собираясь закончить готовку.

Её бесило всё. Бесил этот день, бесила она сама, бесил Пятый, сидящий на полу как привязанный. Она чувствовала, что дело не только в гормонах. Рядом с ним штормило постоянно. Пять недовольно сдвинул брови, но послушно отодвинулся на корточках в сторону, не вставая. Девушка схватила полотенце, рывком открыла дверцу, и горячий, влажный пар ударил в лицо, заставляя зажмуриться и отшатнуться. Девушка замахала рукой, разгоняя обжигающее облако, и от этого глаза защипало. На всю кухню разлился густой, пряный аромат печеных яблок и корицы, такой домашний, уютный, невозможный здесь. Анастасия сглотнула внезапно подступившую слюну и, прихватив форму полотенцем, осторожно потянула её на себя.

Пирог вышел идеальным. Румяная корочка, карамелизированная сахаром, поблескивала в теплом свете ламп, обещая неземное наслаждение. Оставалась только сахарная пудра. Ная заметила пакетик рядом с сахарницей. И как только она отвернулась за пудрой, Пятый метнулся к форме.

— Ай! Ш-ш-ш-ш — шипение вырвалось сквозь зубы, палец мгновенно дёрнулся от нестерпимого жара. Юноша прижал обожженную руку к животу, обиженно разглядывая покрасневшие подушечки.

— Ты чего? — Ная обернулась, уже вскрывая упаковку.

— Как я его буду есть? Он горячий! — в голосе маньяка звучала такая неподдельная детская обида, будто мир рухнул из-за того, что пирог недостаточно быстро остыл. Он тут же перехватил инициативу, пододвинул форму к себе за полотенце. От резкого движения часть пудры, которую Ная уже начала сыпать, просыпалась на стол белым пятном.

— Не ты, а мы, — Виннице нахмурилась и, неожиданно для самой себя, резко вырвала форму обратно.

— Нет! — Пятый дёрнулся следом. — Он мой! Мне!

— Ты чего как ребенок? — Анастасия изогнула брови, чувствуя, как внутри закипает дикая смесь злости и абсурдности происходящего.

Сцена напоминала ссору матери с капризным малышом из-за игрушки. И это бесило до скрежета зубов. Пусть уже определится, придурок! Либо он безжалостный маньяк без зрачков, либо обиженный малолетка, который дует губы!

— Мой пирог, — отчеканил Пятый и сложил руки на груди. Анастасия замерла, нахмурившись.

Он стоял напротив неё только в трусах, с почти блестящими глазами, которые сейчас смотрели на неё с вызовом... И при этом надувал губы. По-настоящему надувал, как обиженный детсадовец, у которого отняли конфету. Это выглядело настолько дико, настолько несочетаемо, что пленница почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Страх и смех боролись в ней, пульсируя в висках. Психи действительно странные. У него что? Синдром ребенка? Он застрял в каком-то возрасте?

— Не веди себя так, — выдавила Виннице, отворачиваясь к столу.

Полотенце надёжно защищало руки от горячего металла, но мысли девушки были далеки от кухонных забот. Его поведение одновременно пугало и смешило. Пугало — потому что никогда не знаешь, в какой момент маска ребенка спадет и покажется настоящий зверь. Смешило — потому что сейчас, со стороны, это выглядело почти невозможно. Анастасия пыталась аккуратно переложить пирог, а тюремщик крутился рядом, заглядывая через плечо.

— А ты знала, что скоро Рождество? — вдруг радостно выпалил Пятый. — Завтра двадцать пятое декабря!

— Ага, здорово, — автоматически ответила Ная, даже не обернувшись. И как он успевает считать числа? Стоп, а с какого числа Виннице тут находится..? Потом осознала: она действительно разговаривает с ним как с ребенком.

— Ты будешь что-нибудь готовить на праздник? — Эйдан уже сидел за столом, подперев щеку рукой, и смотрел на девушку с таким неподдельным, светлым интересом, наблюдая, как она нарезает пирог. И тут Анастасию будто током ударило.

Он смотрит на неё, как на самостоятельного взрослого. Этот взгляд Анастасия ни с чем не перепутает, ведь на неё так смотрели её племянники.

Этот тон, вопросы, надежда в глазах... Всё это до боли напоминало собственное детство, когда она вот так же приставала к маме накануне праздников. Он меняется для этого не просто так? Нож застыл в руке. Ная медленно подняла глаза. Пятый сидел, подперев подбородок обеими руками, и раскачивал головой из стороны в сторону. Язык скользил по верхней губе, выдавая нетерпение. Он выглядел абсолютно невинно и пугающе по-детски. Маньяк встретился с ней взглядом и Анастасия перестала дышать. Зрачки. Они появились. Но были огромными, расширенными до предела, занимающими почти всю радужку! Так бывает только, наверное, от сильных наркотиков. Или в моменты, когда сознание уходит глубоко внутрь себя, оставляя здесь лишь физическую оболочку. Он сейчас не здесь. Руки дрогнули.

Ная отвернулась, уставившись в стол, но перед глазами все еще стояли эти безумные, расширенные зрачки. Он больной. Он действительно, действительно больной. И дело не в глазах. Виннице продолжила резать пирог, только вот пальцы не слушались. Движения стали какими-то ватными, запоздалыми.

— А ты почему молчишь? — голос Пятого выдернул девушку из оцепенения. Он все так же качал головой, не переставая.

— Почему ты так себя ведешь? — тихо спросила Ная, откладывая нож в сторону. Голос прозвучал чуждо.

— Что? — переспросил он, и они снова встретились взглядом.

Чем больше она делает ему приятного, чем теплее с ним разговаривает, чем безопаснее он себя чувствует — тем сильнее проваливается в детство. Значит, в психушку юноша попал именно в этом возрасте. И застрял там. Застрял в образе обиженного, напуганного, озлобленного ребенка, которому никто не помог. А детская обида самая страшная. Она не проходит бесследно; она вырастает в монстра, который сейчас сидит напротив и раскачивает головой. Ему нужна твоя помощь. Помоги. Не пожалеешь. Голос мамика прозвучал в голове так отчетливо, будто она стояла за спиной. И Анастасия, словно загипнотизированная этим призрачным шепотом, послушалась. Она встала, прошла к шкафу за тарелками. Подошла к столу, наколола на вилку самый красивый кусочек с румяной корочкой и аккуратно переложила на тарелку.

— Будешь молоко? — спросила она, и голос прозвучал непривычно мягко. Про чай они оба забыли. Черные кружки так и стояли нетронутые.

— Да, — кивнул Пятый и тут же придвинул тарелку к себе, втягивая носом запах.

Ная послушно налила холодного напитка в высокий стакан. Она смотрела, как он сначала обнюхивает пирог, проводит по корочке языком, слизывая всю сахарную пудру до последней крупинки, и только потом откусывает. В этом было что-то нечеловеческое и в то же время трогательное. Она медленно подошла к нему. Эйдан поднял голову, перестав жевать, и уставился на Наю снизу вверх. В расширенных зрачках плескалось что-то беззащитное, почти собачье.

— «Если я буду вести себя с ним как... Как мать к примеру... Он всегда будет таким безобидным?»

Мысль была безумной, опасной, запретной, но рука уже поднялась сама собой, повинуясь чему-то глубже разума. Анастасия медленно опустила ладонь на его макушку и с удивлением почувствовала, какие мягкие у него волосы — совсем не такие, когда она трогала их в прошлые разы. Пятый замер, даже дышать перестал, превратившись в камень под её пальцами. Она провела рукой вниз, к затылку, поглаживая, и сквозь кожу чувствовала, как под ладонью мелко-мелко дрожит каждая его мышца, будто натянутая струна. А затем её пальцы коснулись его щеки, и в этот момент случилось что-то невероятное. Пятый прикрыл глаза и потянулся за этим прикосновением, как цветок тянется к солнцу. Он потерся щекой о мягкую ладонь, жадно, доверчиво, совсем как бездомный кот, который впервые в жизни узнал, что такое тепло. Внутри Анастасии что-то оборвалось, рухнула какая-то стена, которую она выстраивала всё это время.

Она убрала руку, обошла парня со спины и, уже не думая, не позволяя страху снова взять верх, обняла за плечи, прижимая к себе так крепко, будто пыталась защитить от всего мира. Мужское тело под женскими руками было напряженным, горячим, словно натопленная печь. Пятый вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, только продолжал жевать дальше, медленно, осторожно, будто боялся спугнуть этот хрупкий, невозможный момент.

А потом он заговорил. Начал рассказывать про какого-то медведя, но как-то сбивчиво, по-детски восторженно, перескакивая с одного на другое, путая слова и имена, и в этом бессвязном потоке было столько доверия, что у Виннице перехватило дыхание. Она слушала, не перебивая и боясь пошевелиться. Чувствовала, как по щекам медленно текут горячие, предательские слезы. Она обнимала убийцу, маньяка без зрачков. Человека, который убил при ней. Но сейчас в её руках был не монстр.

Сейчас в её руках был просто напуганный ребенок, который впервые за долгие годы почувствовал себя в безопасности. И от этого внутри разрасталось что-то огромное, болезненное, выворачивающее наизнанку — бесконечная, всепоглощающая жалость, перед которой были бессильны любой страх и здравый смысл.

___________________________

Глава отредактирована в 2026 году (изначально написана в 2021)