bonjour, mister! (РЕДАКТИРУЕТСЯ)

***

Его глаза пожирали девушки. Не женское лицо, искажённое страданием, и ни хрупкое тело, а то, как на белых бинтах её икры медленно, словно вино из разбитого бокала, расплывалось алое пятно. Оно проступало сквозь редкую сетку марли, пачкая кончики его пальцев, и Эйдан, затаив дыхание, следил за каждым миллиметром этой кровавой росы. В его взгляде не было ни жалости, ни злобы, лишь хищный, почти голодный интерес.

— Пусти, мне же больно! — её голос сорвался в надтреснутый шёпот, оборвавший тишину комнаты. Боже, как же тревожно и страшно. Что в голове у этого парня?

— Ты заслужила это! — прорычал он, и в его низком тембре зазвучала сталь. — Не надо было сбегать. Тебе что, не нравится здесь? — с долей ярости, выверенной, как шлепок кнута, он разжал пальцы. Нога Анастасии, освобождённая от его хватки, безвольно и тяжело шлёпнулась на пол. Удар отозвался в костях новым витком боли, заставив её втянуть воздух и зажмуриться.

— Я хочу домой! Как ты не понимаешь? — слёзы, горячие и солёные, потекли сами по себе, смешиваясь с пылью на щеках. — Я хочу к мамику и папику, к друзьям. Я даже по работе соскучилась, что очень редко бывает. Моя рыбка, скорее всего, уже померла, ведь я не кормлю её. А знаешь, почему я не кормлю её? Да потому, что меня нет рядом с ней!

Пятый замолчал. Он наблюдал, как подруга Долорес, словно раненный зверёк, подтянула к себе ноги и, дрожа коленками, беззащитно прижалась к стене. Тыльными сторонами ладоней, в странно-детском жесте, она стирала слёзы, оставляя на коже грязные разводы.

— Ты ведёшь себя неадекватно! Наверное ты даже не осознаёшь этого. Что это вообще? Бункер? Дом? В какой-то дом в лесу и заставляешь дружить с манекеном. Потом вытворяешь странные вещи, от которых мне только плохо! Как думаешь, мне нравится здесь? — голос её срывался на всхлипы между словами, но в нём уже пробивалась хриплая, отчаянная дерзость. — Скоро рождество, а я даже дом не украшала и ёлку не ставила. А ведь из-за тебя я не смогу отпраздновать его вместе с друзьями!

Казалось, паренёк в гольфах внимательно слушает её, уставившись в одну точку, а именно прямо на её макушку, где пара прядей слиплась от крови, потому что парень случайно счесал её на дороге кожу, а своими резкими действия ранее вновь потревожил только-только заживающий слой кожи.

Точно, рождество.

Картинка вспыхнула в сознании Эйдана ярко и болезненно: они с родителями, но никакого смеха, никаких мандаринов, никакой ёлки. Пьяный отец с работы, грустная мать и запах перегара. Отец никогда не любил этот праздник, потому и вся семья его не праздновала... Парню чуждо такое веселье, но почему бы... Он резко, словно отброшенный пружиной, встал и направился к большому резному шкафу из тёмного дерева акации, чьи узоры в полумраке комнаты казались сплетением змей.

Девушка молча наблюдала, затаив дыхание. Она осознала, что Пятому было искреннее всё равно на её доводы. Обычно сумасшедшие сами себе на уме. Это вызывало у Виннице желание схватиться за волосы и завыть раненным волком.

Юноша достал из мебели тёплые вещи: тёмные брюки и чёрную дублёнку. Анастасия лишь выгнула брови, смотря на всё это. То есть этого чёртва не волнует, что буквально пару минут назад он выпорол её и наорал? Всё в нём было непонятно и абсурдно, как страшный сон, от которого не проснуться. Ягодицы всё ещё пылали огнём, но Виннице нашла в себе силы медленно встать, цепляясь за край кровати тоненькими пальчиками. Пока он одевался, она, с осторожностью разбитой фарфоровой куклы, опустилась на край матраса. Малейшее неверное движение и боль в пятой точке взрывалась ослепительной вспышкой. Чёрт, прямо как в тех самых, извращённо-красивых BDSM-фильмах. Ничего не скажешь. Помотав головой и сгорбившись, Ная легла на спину, положив руку в наручниках на живот.

— А где мои вещи? — её шёпот был едва слышен над шуршанием грубой ткани его куртки.

Парень замолчал, медленно, словно совой, переводя на неё хмурый, тяжёлый взгляд.

— В доме не холодно.

— Но я не хочу ходить так перед тобой! — в её голосе прозвучала не только стыдливость, но и вызов. Не справедливо, это всё не справедливо!

— Это часть твоего наказания. Я хочу видеть результат своей работы, — резко сменив тон на низкий, почти ласковый, Пятый встал перед зеркалом, застёгивая молнию. Отражение показывало не просто юношу, а тень, хозяина этого места.

— Вот уйдёшь, и я расскажу Долорес, какой ты тиран, — тихо, но чётко ответила Анастасия, поворачиваясь на бок и притягивая к себе ноги. Икра ныла тупой, навязчивой болью.

— Только попробуй, — прошипел он в ответ, на секунду замерши. Пальцы на пуговице сжались так, что вот-вот маньяк раздавит предмет и даже не моргнёт.

— Мы же с ней подружки, а подруги любят сплетничать и всё на свете обсуждать. А если она узнает, что ты мне сделал больно, как думаешь, на кого она обидится в этот раз? — сказала Виннице, и на её губах, запёкшихся от слёз, дрогнула едва уловимая, горькая ухмылка. Играть в спектакль сумасшедшего и говорить всякий бред было поистине тупо. Она уставилась в потолок, изучая трещины в штукатурке, словно карту спасения.

— Мне нужно уйти, — отрезал Пятый, явно пропустив мимо ушей её слова. Снова. От этого осознания — что она для него всего лишь фон, белый шум, — Анастасия скорчила гримасу недовольства и прикрыла глаза. — Вернусь поздно. И поверь мне, на этот раз сбежать не получится. Веди себя нормально и не оставляй Долорес одну, ей скучно. Раз ты подруга, то выполняй свои обязанности правильно.

Слово «побег» он прошипел особенно зловеще, обжигающе, отчего у Анастасии в груди сжалось, и стало вдвойне тошно.

— Хорошо, папочка, я буду послушной и бла-бла-бла, — последнее Ная тихо прошептала, едва шевеля губами. Только отец так разговаривал с ней, словно гвозди вбивая в её самостоятельные решения лет так в четырнадцать.

Он, сделавшись вдруг неподвижным, медленно прищурил глаза, оценивающе окинул её взглядом, а затем перевёл его на зеркало. В отражении, в глубине стекла, виднелись женские ягодицы. Пылающие, отмеченные его гневом алыми полосами. Внизу живота у него резко и болезненно затянулся тугой, знакомый узел желания и власти. Пять резко закусил губу, почувствовав привкус крови, а затем закрыл глаза. Точно, он же хотел на заправку. Там точно должно быть что-то в такой рождественской стилистике. Она, его гостья, его пленница, в блеске праздника, которого больше не существует для других... Как жаль, что придётся вырезать всю заправку, денег ведь не было. Ни гроша. Зато был острый, как бритва, топор, что он самолично точил прямо на кухне этого дома, поглядывая на безжизненное тело Тома Уиллера.

— Я ушёл, — бросил Пятый и замер, ожидая. Тишина в ответ была громче любого крика. Она не шевельнулась, не издала ни звука. Поджав губы в тонкую, недовольную ниточку, он вышел, нарочито громко хлопнув дверью, но не закрыв её на ключ. Ещё один тест на послушание, но сумасшедший теперь не переживает. Никто не бывает глуп два раза.

Стиснув в кулаках одеяло и вонзив пальцы в ткань, она услышала, как скрипнула, а потом захлопнулась с глухим ударом входная дверь. Он ушёл. И вот Ная осталась одна. Тишина обрушилась на неё как мёртвое цунами. Странно, но сейчас, после всего этого ада, они говорили почти спокойно. Выговорившись хотя бы в «стену», она почувствовала призрачное, хрупкое облегчение где-то в душе, но не в теле. Тело ныло и горело. Господи, как же она хочет домой! До физической тоски, до спазма в горле.

Всхлипнув в последний раз, Анастасия поняла, что слёзы кончились. На этот раз, видимо, лимит исчерпан. Она выплакала всё. Глаза были сухими и горячими, как пустыня. А почему бы вправду не поговорит с Долорес? Ради смеха. Может это поможет ей понять Эйдана? Ведь Пятый же разговаривает с ней. Он доверяет этому куску пластика больше, чем какой-либо живой душе.

— Нет, бред какой-то, — прошептала в следующую секунду Ная, закусив до боли ноготь большого пальца и уставившись в потолок, где плясали тени из-за того, что в плафоне летала пара мошек. — Нет, я не буду этого делать.

— «Дура, тебе нужно выместить злость на него», — проскрежетал изнутри холодный, безжалостный голос, похожий на скрип ржавых петель. От него девушка вздрогнула, чуть сильнее прикусив палец и ойкнув из-за этого. Она слишком много разговаривала сама с собой. Это ведёт в бездну порой, потому что становится на миг грустно, что так мало людей может понять твой редкий бредовый поток мыслей.

— «А если и вправду станет легче?» — этот голосок был другим: тёплым, мягким, убаюкивающим, словно голос мамика из детства. Он звучал так соблазнительно и маняще, что отказать ему было бы серьёзнейшей ошибкой жизни.

— Блять, это просто аморально, — положив ладони на лицо, Анастасия сквозь пальцы посмотрела на приоткрытую дверь в коридор. — Да пошло оно всё.

Она не здесь. Не в этом проклятом доме, не в этой роли. Девушка заслуживает хотя бы уважения. Ей должны дать премию или медаль с надписью «Стальные Яйца» от Роберта Паттинсона. Усмехнувшись своим же абсурдным мыслям и ощутив странную гордость, Виннице встала с кровати, шипя и ковыляя, как раненый кот. Боль потихоньку отступала, превращаясь в глухое, терпимое напоминание.

Подойдя к зеркалу, она медленно посмотрела на себя. Отражение шокировало: она действительно слегка сбавила в весе, ключицы выступали резче, тени под глазами стали глубже. Повернувшись боком, она увидела пурпурно-багровые полосы, живописные и жестокие следы его «воспитания». Отлично, теперь будут синяки и на таком месте. На память так сказать. Глубоко выдохнув, почувствовав, как холод стекла касается лба, Виннице твёрдо направилась на кухню, по пути с интересом разматывая все бинты кроме того, что был на икре. В других же местах были либо просто покраснения, либо запёкшиеся тоненькие ранки. Она что? Холст для такого «живого» искусства?

Пока маньяка не было, пространство принадлежало ей. Она шла по неожиданно тёплому полу, но в комнате у Эйдана она не заметила такого. Мягкое тепло ласкало босые настрадавшиеся ступни, создавая жуткий контраст с холодом в душе.

На кухне, возле плиты, стояла бутылочка с подсолнечным маслом. Запах пыли, старого дерева и масла витал в воздухе. Она направилась к ней, облизав пересохшие, потрескавшиеся губы. Аккуратно взяв скользкую банку, она открыла крышку большим пальцем и щедро вылила масло на запястье. Жирная, золотистая жидкость заструилась по коже, пачкая стол. Рука стала скользить в металлическом обруче, и девушка, стиснув зубы, извиваясь, начала вытягивать кисть. Давило, больно резало кожу у большого пальца, но она не останавливалась. Со стоном облегчения Виннице высвободила сначала руку.

Протерев масляный след тряпкой, она с отвращением, словно держа помойную крысу, помыла наручники под тёплой струёй и швырнула их на столешницу. Металл громко звякнул, едва не задев хрустальную сахарницу. Свобода. Хрупкая, вонючая маслом, но свобода.

— Так, ты просто... Просто поговоришь с манекеном, верно? — она говорила сама с собой, шагая по коридору, и её голос эхом отражался от пустых стен. — В этом же нет ничего странного, если смотреть с философской точки зрения. Люди разговаривают с камерами, животными, с некоторыми людьми, которые словно стенки (иронично, не так ли?), и ничего. Живы, да здоровы.

Логика не помогала, но глубокий вдох и вот бедняга уже стоит около дивана. На нём, в нелепой и жуткой позе, возлежал торс манекена в изящной белой блузке в чёрный горошек. Пластиковая кожа неестественно блестела в слабом свете.

— Эм, привет, Долорес, — её голос прозвучал неуверенно, глупо в тишине.

Как иронично. Она её «подруга», но всё время проводит с её парнем. Какая-то драма у нас тут намечается. Пластиковая соперница. Горькая усмешка снова скривила женские губы. Анастасия устроилась поудобнее, поджав под себя всё ещё ноющие ноги. И ей почудилось, что пустые глазницы манекена сейчас смотрят прямо на неё, готовые без осуждения выслушать всё, что накопилось. И внезапно, неожиданно для самой себя, Виннице улыбнулась настоящей, не вымученной улыбкой. Это и вправду помогло.

Она начала говорить. Сначала это были робкие, сбивчивые фразы, шёпот в пустоту. Ная отводила взгляд, краснея от абсурдности ситуации. Один раз она даже вскочила, чтобы уйти, но что-то удержало. И вот, спустя несколько минут, тишину комнаты разорвал её голос, сначала тихий, потом всё более громкий и яростный. Она рассказывала Долорес о том, какой её парень — кобель, сволочь, псих, о ценах на хорошие кроссовки, о том, как её домогался вонючий старик, вечно покупавший эспрессо в их заведении просто потому что у него на другое не было денег. Она говорила без остановки, с отчаянием и облегчением безумца, яростно жестикулируя руками. Боль в икре, на ягодицах, в затылке — всё это растворилось, уступив место странному, почти болезненному катарсису. Виннице говорила, говорила и говорила, не обращая внимания на то, что язык заплетается, а в горле першит.

Анастасии и вправду стало легче. Она сама помогла себе в этом. И в этой жуткой исповеди куску пластика было что-то освобождающее и безумное, невыносимое начало чего-то странного.

____________________
Жду вас в комментариях, волчатки мои симпампусечные ;)

Глава отредактирована в 2026 году (изначально написана 24 дек. 2020, информация с фикбука)