Ловушка для двоих 2 (18+)

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Aşkım – Моя любовь

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Karınca yuvası gibi — Как муравейник

Söz uçar, yazı kalır — Слово улетает, написанное остаётся. Поговорка

Телефон снова подал голос. На экране высветилось имя Керема. Эврим схватилась за рот и вспомнила, что так и не набрала ему тогда.

И ответила.

— Здравствуй, Керем.

— Доброе утро, Эврим. Ты дома?

Она слегка удивилась такому вопросу.

— Я проезжаю мимо твоего дома. Думал, если ты там, зайду обсудить пару рабочих вопросов. В прошлый раз ты не ответила и не перезвонила.

Эврим растерялась. Она не знала, как правильно поступить. Отказывать вроде бы странно — ничего такого, что переходило бы границы, в его предложении не было. В конце концов, на гастролях в Измире он подвозил её, и они даже заезжали вместе к её маме — чисто дружеские, рабочие отношения.

Но внутри сразу появилась тревога. Она слишком хорошо знала, как к подобным вещам относится Барыш.

Впрочем, сейчас он был в страховой. А оттуда ему ехать минут сорок, если не час. Впустит Керема, обсудит дела и выпроводит. Главное — не затягивать.

— Хорошо, заходи. Я дома.

...

Увидев её, Керем широко улыбнулся. Она провела его в дом. В одной руке у него была папка, в другой — небольшой бумажный пакет.

— Прекрасно выглядишь. Это тебе маленький презент.

— Проходи. Спасибо.

Они прошли в гостиную.

— Хочешь чай или кофе? — вежливо спросила Эврим в надежде, что он откажется.

— От чая не откажусь.

Она ушла на кухню и наспех залила кипятком заварку. Через пару минут Керем появился следом.

— Решил составить тебе компанию.

— Какие вопросы ты хотел обсудить? — сразу поинтересовалась она.

— Ты видела, вышел график выступлений на сентябрь-октябрь на аккаунте спектакля? Всё сделали, как ты хотела. Один в сентябре, два в октябре.

— Да-да. Спасибо. Я правда благодарна.

— Дальше, я думаю, будет три-четыре.

— Керем, давай стараться не больше трёх.

— Посмотрим. — Он перешёл к делу: — Я хотел с тобой ещё согласовать даты и время репетиций. У меня скоро студенты, новый курс. И у тебя съёмки.

— Ты же знаешь меня — я всегда подстроюсь.

— Да, в этом смысле с тобой удобно. Ты хороший партнёр. Я оставлю тебе расписание, ты посмотришь.

— Договорились.

Он сел за стол.

— Давай я здесь попью.

Она поставила перед ним стаканчик.

— У меня ничего нет к чаю.

— Мне достаточно.

Эврим взяла папку и быстро пролистнула.

— Я сейчас не буду вникать. Сделаю потом, когда буду одна.

— Пусть так. Как тебе удобно. Видишь, я умею слушать людей.

— Спасибо, — ещё раз сказала она, уже начиная нервничать. Ей хотелось избежать пустой болтовни.

— Эврим, а ты подумала над моим последним предложением, когда мы с тобой обедали?

— Я сейчас в отпуске и совершенно не хотела думать ни о каких проектах. Вернусь в Стамбул и всё взвешу.

— А чем ты занимаешься в отпуске? Ты счастлива?

Эврим насторожилась.

— Странный вопрос.

— Почему? Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ты же знаешь, Керем, я закрытый человек и не люблю, когда мне задают личные вопросы.
— Это не личные вопросы. Это общечеловеческие.
Он отпил чай и посмотрел на неё.
— Счастье, Эврим — это не то, что с тобой случается. Это то, что ты сама выбираешь. Каждый день. Понимаешь? Большинство людей ждут, что счастье на них свалится. А его надо строить. Кирпич за кирпичиком.

— Я не жду, что оно свалится, — быстро отрезала она.

— Вот и правильно. Ты вообще большая умница. Я всегда тебе это говорю. Но иногда умные женщины выбирают себе путь, который приносит больше боли, чем радости. Им кажется, что они справятся, а потом оказывается, что цена слишком высока.

Эврим мельком глянула на телефон и про себя молилась, чтобы Керем побыстрее закончил свою философию, а Барыш подольше задержался в страховой.

— Ты талантливая, красивая. Сейчас на пике, — продолжал Керем, закинув ногу на ногу. — Зачем тебе сложности? Ты достойна простого, понятного счастья. Без оглядки на чужое мнение. Без необходимости прятаться. Вот это я и хотел тебе сказать.

— Спасибо за мудрость, Керем. Я ценю твою заботу. И постараюсь разобраться со своей жизнью.

Она натянуто улыбнулась. Керем допил чай и спросил:

— Ты куда-то спешишь? У тебя дела? Ты какая-то не очень общительная сегодня.

— Да, Керем, у меня правда срочные дела. Извини. Давай попрощаемся.

Он считал, что неплохо знает её, — поэтому встал и не стал настаивать. Она проводила его до двери, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.

На десять минут раньше

Барыш подъезжал к дому в отличном настроении. Все вопросы удалось решить быстро. Ему хотелось скорее прийти к ней, начать что-то готовить. Купил красивый букет. Весь багажник был заставлен пакетами с разными вкусностями. Он старался всё сделать, как просила она: разное, но всего понемножку.

И вдруг он увидел, как из двора вышел мужчина. Он узнал его сразу. Притормозил. Остановил машину чуть дальше. Наблюдал, как тот неспешными шагами, с узнаваемой, чуть подпрыгивающей походкой подошёл к своему автомобилю, сел и уехал.

— Старый чёрт, — тихо произнёс Барыш.

Повернул голову, посмотрел на цветы на пассажирском сиденье. «Что ж мне не везёт с этими букетами? Надо ломать эту тенденцию». Он медленно подкатился к дому. Посидел, прислушиваясь к себе, попыхтел, думая, как отреагировать, когда войдёт. И удивился собственному состоянию. Это была не злость, а что-то другое. Но больше всего его интересовало, что скажет ему Эврим, когда он войдёт. Он чувствовал, что его даже псих не разбирает. «Почему?» — удивился он сам себе.

Вышел из машины, взял букет и достал все покупки.

Он зашёл и сразу с порога крикнул:

— Эврим!

Не хотел её пугать. Она медленно вышла из кухни с каким-то странным, застывшим выражением лица. Он прямо на глазах увидел, как она бледнеет. Быстро подошёл к ней.

— Э-э-э! Что происходит? Ты что, мне не рада?

Она посмотрела ему в глаза. И он увидел — что-то похожее на лёгкий ужас. Он быстро поставил пакеты.

— Милая, что с лицом? Как будто ты привидение увидела.

— Ты приехал? А почему не позвонил и не сказал, что едешь? — как заторможенная проговорила она.

— Хотел маленький сюрприз. Я разве мало сегодня звонил?

Она помотала головой и еле слышно произнесла:

— Нет, немало.

Глаза её забегали.

— Смотри, какой я красивый букет тебе привёз.

Она взяла, как будто на автопилоте, вдохнула его аромат и застыла.

— Очень вкусно пахнет. Спасибо огромное.

— Ну что, идём пакеты разбирать?

Она медленно подошла к столу и положила букет. Потом развернулась к нему.

— Барыш...

Взяла за его запястья.

— Барыш, я сейчас тебе должна кое-что сказать. Только ты не взвивайся, пожалуйста. — Выдохнула и чуть потянула его на себя. — Жизнь так устроена, что, только пока сам не ударишься о стену, не поймёшь другого.

— Что-то очень сложное, Эврим.

— Объясню. Я возмущалась, что ты позволил Айше взять телефон, а ты мне сказал, что это стечение обстоятельств. Так вот, сейчас было тоже стечение обстоятельств. Ко мне заехал... — она замялась. — Только умоляю, Барыш, не сердись. Ко мне заехал Керем.

Барыш молчал. Она смотрела на него.

— Ты не удивлён? Почему ты молчишь? И вообще не изменился в лице.

— Знаешь, меня те же мысли посещают, что и тебя. Ты всё время мне говоришь, что надо быть аккуратными, чтобы, не дай бог, нас заметили, не дай бог, о нас узнали до того, как я разведусь. А представь, если бы я приехал на десять минут раньше и зашёл бы в дом.

— Но ты очень быстро вернулся. Я рассчитывала... — лепетала она. — Что тебя дольше не будет.

— Но факт остаётся фактом. Я вернулся.

— Господи. — Она уткнулась головой ему в грудь. — Как хорошо, что ты... не приехал раньше.

— Для кого хорошо?

— Для нас, конечно. Представляешь, что было бы, если бы...

— Он нас увидел? Это было бы плохо во всех отношениях. И дабы избежать дальнейших последствий, мне бы пришлось убить его. Но я бы это сделал, кстати, с удовольствием.

Она посмотрела на него.

— Ты сейчас правда можешь шутить?

— А что мне остаётся делать? Если у меня такая женщина.

— Ты не представляешь. У меня сердце выскакивало из груди.

— Зачем ты его пустила?

— Я была в саду. Думаю, вдруг он меня видел. Это как-то глупо. Не по-взрослому.

— Хорошо. Набрала бы мне и сказала бы, чтобы я не приезжал, пока он здесь.

— Ты смеёшься? Да я боюсь тебя. Как тебе это сказать?

— Боишься?! — Он немного наклонился и заглянул ей в глаза. — Вот это мне нравится.

Она опять уткнулась ему в грудь и обняла за талию.

— Ты не будешь меня ругать? Обними меня.

Он стоял не шевелясь. Она сжала его крепче.

— Ну обними меня.

— Ты у меня очень противоречивая.

То ты всего опасаешься: это нельзя, то нельзя, надо так, надо эдак. А потом вдруг решаешь ходить по краю пропасти. Но ведь реально, я мог приехать и раньше.

— Оффф! — выдохнула она и немножко его тряханула. — Ну обними меня!

Он медленно обхватил её.

— А что делать с моим гневом?

— Я подумаю об этом позже.

Барыш засмеялся.

— Опять Скарлетт пришла. Зачем он припёрся?!

Она ещё сильнее прильнула к нему, пряча лицо у него на груди. Потом тихо пробормотала:

— С какой-то ерундой. Согласование графика репетиций. И ещё — что поставили мало спектаклей на сентябрь и октябрь, как я и просила. Ты меня любишь?

— Откуда такой вопрос?

— Ответь мне. Я второй день живу под ужасными стрессами.

— Я видел твоё лицо, когда пришел.

— Я думала, что снова потеряю сознание.

— Аллах, ты же у меня не ела ничего. Так, всё! Бросаем эти разборки. Но ты мне потом, — он недовольно скривил лицо, — расскажешь про этого хрена. Всё в деталях и подробностях. Сейчас из-за этого бесцеремонного типа я не собираюсь подвергать опасности жизнь моей, конечно, самой любимой женщины на свете. Садись.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Он наклонился и чмокнул её в губы.

— Хороший ты не заслужила. Пока — маленький, лёгкий. И я тебе сказал: я ещё очень сержусь. Спрос с тебя будет строгий, но позже.

Он взял её за плечи, развернул и усадил на стул.

— Так. Начинаем с...

Когда любовь сильнее гнева

Он переключился на большие рыночные пакеты и стал по очереди заглядывать в каждый, отыскивая нужное.

Наконец он выудил квадратный картонный лоточек.

— Вот он, твой инжир. Смотри, какой красивый. Уже на прилавке лопались от спелости. Видишь, какие боксы дают, чтобы можно было довезти нормально.

Он поставил перед ней. Эврим перевела взгляд на плоды. Крупные, фиолетовые, с небольшой трещиной у основания, сквозь которую проступала бледная розовая мякоть. Она взяла лоток и подошла к раковине. Едва тронула плоды тонкой струйкой воды — очень бережно ополоснула. Вернулась к столу, изящно взяла двумя руками один и медленно стала разрывать его вдоль трещины пополам.

— Как всё красиво. Руки. Фрукт. Картину можно рисовать, — произнёс Барыш, глядя на это сверху.

На половинке выступил сок. Она слизнула его, протянула руку вверх.

Барыш открыл рот — и она положила половинки одновременно: ему и себе. Прикрыла глаза, замирая от удовольствия, и медленно стала пережёвывать, наслаждаясь.

— Так. Ещё одно твоё желание. Ты сейчас снова должна будешь меня хвалить.

Он достал небольшое ведёрко, с хрустом открыл крышку, и по кухне поплыл аромат свежего йогурта.

— Смотри, какой нашёл. Домашний, густой. Продавец клялся, бил себя в грудь, что утренний, деревенский, настоящий.

Он подхватил ложку и сел рядом с ней. Зачерпнул. Она открыла рот, ловя прохладную массу, которая моментально разбавила густую сладость инжира.

— Божественно. Невероятно вкусно.

Она блаженно закатила глаза и медленно облизнула губы. Барыш не мог оторвать взгляда от её рта.

— Чёрт побери, почему я должен жить в таких ужасных условиях?

Эврим удивлённо, но кокетливо на него посмотрела, снова проводя языком по губам.

— По-хорошему, сейчас бы мне этот йогурт есть с твоих губ. А потом... — Он махнул рукой. — Нет, никакого «потом». Я ещё очень сержусь на тебя. Ты не заслужила этого всего. Но умереть с голоду я тебе не дам.

Он быстро зачерпнул ещё йогурта и протянул к ней.

— Ешь с ложки.

Эврим лукаво прищурилась. Взяла второй инжир, уже не ломая, а по-хулигански засовывая его почти целиком в рот и накусывая так, чтобы сок потёк по губам.

— Давай, давай, продолжай... Ты имей в виду — наказание будет только строже.

Эврим почувствовала, что её немножко отпускает. Что хоть он и сердится, но уже не так. Тяжёлого разговора не предстоит. Она схватила его за руку.

— Ты необыкновенный.

— Не надо ко мне подлизываться, Эврим. Тебе это не поможет.

Он поднёс к ней очередную ложку. Она провела пальцем по своим губам, измазав в йогурте, а потом быстро коснулась его губ. Он даже слегка отпрянул.

— Не разрешаю! Не своевольничай. Ты наказана.

Он быстро встал.

— Так. Смотрим, что дальше в пакетах. Я много чего купил, но всего по чуть-чуть. Как ты любишь.

— Ты самый-самый! И я тебя безумно люблю!

Барыш посмотрел на неё искоса.

— Мне кажется, лучше будет, если ты не будешь ничего говорить.

Эврим взяла третий.

— Я сейчас лопну. Но я не могу оторваться.

Барыш по-хозяйски что-то ставил в холодильник, что-то на стол, заканчивая разбирать пакеты.

— Я смотрю, как ты ешь инжир... — Он проводил взглядом её язык. — И у меня мелькнула мысль. Ты не случайно его любишь.

— Но сначала давай обсудим планы на день.

— Что бы ты хотел делать? Лично я хочу быть рядом с тобой, и не важно где. Ты меня любишь? — Она снова заглянула ему в глаза щенячьим взглядом.

— Да, люблю, — всё так же сохраняя строгость, буркнул он.

— А как ты меня любишь?

— Вот бы ты всегда такая была — покладистая. Итак, я предлагаю сходить на море. Нам через два дня возвращаться в Стамбул.

— Я согласна на всё. Только сейчас там karınca yuvası gibi. Самый пик сезона.

— План такой: прийти, поплавать подольше и вернуться домой. На пляже не оставаться.

— Хорошо, идём.

— Собирайся.

— Но ты так и промолчал на мой вопрос.

— Сильно! Но это ничего не меняет.

Цена слов

Они вышли из дома. Он взял её за руку и переплёл свои пальцы с её. И зашагал широким шагом — как всегда, когда внутри что-то ещё бурлило. Она едва поспевала, но не жаловалась. Этот жест — его рука, крепко держащая её, — был важнее любых неудобств.

Они подошли к морю. Народу и правда было много — и на пляже, и в воде.

— Заплывём подальше. Там хоть никого.

— Как скажешь, aşkım.

Он зашёл в воду и быстро нырнул. Эврим последовала за ним. Они не останавливались, пока не оказались у разделительной линии. Она облокотилась на плавающие буйки, перевернувшись лицом к небу, болтая ногами.

— Почему ты меня сегодня несколько раз спросила, люблю ли я тебя? — вдруг произнёс он. — Ты что, сомневаешься во мне?

— Я не сомневаюсь в тебе.

— А в ком?

— В себе. — Она чуть улыбнулась. — Когда ты злишься, я волнуюсь, чтобы твоя злость не перевесила, чтобы не оказалась сильнее любви.

— Глупая.

Он нырнул и вынырнул прямо около её лица.

— Да, может быть. Но мне нужно было это услышать. Не потому, что я тебе не верю. Я не могу тебе это объяснить. — Она помотала головой. — Но мне важно слышать это в такой момент.

Барыш взял её за подбородок.

— Запомни. Я могу злиться. Ты, кстати, обратила внимание, что я держал себя в руках и ничего не разрушил? Да, я могу и психовать. Но я не могу перестать тебя любить. И ты это знаешь прекрасно. — Он приподнял брови. — И пользуешься этим. И это меня тоже злит.

Она отпустила буёк и обняла его за шею.

— Милый, любимый, не злись. Ты же и сам знаешь, как сильно я тебя люблю.

— Ты, когда вот так говоришь, пользуешься своим влиянием на меня. И я опять сержусь.

Эврим прижалась лбом к его лбу. Вода качала их.

— Можно я тебя поцелую в губы?

— Целуй, — строго сказал он.

Она нежно прижалась к нему губами.

— Но не сердись. Прости меня. Хотя я, правда, даже не знаю, за что извиняться. Я ни на что не могла повлиять.

— Ох, Эврим, лучше ничего не говори. Поплыли.

— Хорошо, поплыли. Но у меня ещё есть к тебе вопросы.

— Аллах, Аллах...

Он быстро погрёб. Потом они снова остановились, и она опять обняла его за шею.

— Знаешь, что я вспомнила? Тот вечер здесь, на пляже, когда я впервые сказала тебе?

— Конечно. Помню каждую секунду.

— Для тебя были важны мои слова?

— Да. Очень.

— Объясни мне, почему у этих слов такая сила? Почему без них — как будто и нет ничего?

Барыш лёг на воду и опустил голову вниз. Она взяла его за голову и подняла.

— Не уходи от ответа. Ты же знал, ты же чувствовал, что я тебя люблю, — продолжила она. — Но ты хотел это услышать. Ты что, не верил? И что, ты правда поверил только после того, как я сказала?

Он смотрел на неё внимательно.

— Знал. Но не верил.

— Как это?

— Я знал это умом. Видел твои поступки. Чувствовал твоё тепло. Но я не мог присвоить это себе, понимаешь? Пока они не прозвучали от тебя. А после того, как они прозвучали, они стали наши. Я их взял и положил внутрь себя. Навсегда.

Он помолчал и продолжил тише, но глубже:

— Я очень ждал этих слов. Не потому, что сомневался, а потому, что ты не могла их выговорить. Ведь что-то держало тебя. Страх. Тревога. Может, недоверие к самой себе. Ты смотрела на меня, и я видел: любовь в тебе есть. Но она была заперта. А когда всё-таки решилась, ты не просто призналась мне. Ты преодолела что-то внутри себя. Ты сделала шаг. И этим шагом ты взяла на себя ответственность. За нас. За нашу любовь. А до этого я нёс её один — как мог, как умел. И в тот момент ты встала рядом и сказала: «Я тоже. Я тоже несу. Я тоже отвечаю». И я перестал быть один.

У Эврим навернулись слёзы.

— Слова — это ответственность. Поступки можно объяснить по-разному. Заботу списать на характер, нежность — на настроение. А слова — ну, по крайней мере, для меня это так. Но и ты же не случайно просишь меня их произносить. Их не выкрутишь. Ты сказала — и всё. Ты расписалась. Ты даже не представляешь, что ты мне дала в тот момент. Ты дала мне нас.

Она прижалась к нему.

— Боже, сколько сил и сколько слабостей в словах. Вроде всего лишь слова, а сколько они значат. И ты абсолютно прав в каждом слове. Я так долго не могла, так боялась.

И действительно, это — взять ответственность. Я и тогда тебе говорила об этом. А когда сказала, я вдруг поняла, что мир не рухнул. Наоборот. Ты помнишь, как ты тащил меня к дому? Я боялась и не понимала: ты принял мои слова или нет? Что с тобой происходит? А потом ты попросил повторить. И когда ты закружил меня, я летела. И это чувство я не забуду никогда. Я почувствовала, что я счастлива. Но главное — был счастлив ты. И ты полетел вместе со мной.

Барыш улыбнулся.

— Да, я поймал тебя тогда. И уже не отпущу.

Она потянулась к нему и поцеловала его в губы. Потом вдруг оттолкнулась и поплыла на спине.

— Но это ещё не всё, что я хочу сказать. Я ещё хочу поговорить с тобой, — прокричала она.

— Аллах, что ты ещё не выяснила?

Он медленно рассекал воду и плыл за ней. Она остановилась и раскинула руки.

— Вот смотри: ты говоришь, что слова очень важны. Но знаешь, не всегда сказанное идёт во благо.

— Как это?

— Я вот помню твоё первое признание. На вечеринке «Клюквенного щербета». Ты был немного пьян. И ты сказал, что любишь меня. А я... Для меня это было обременение.

Она стала сгибать ноги и плавно выпрямилась, приняв вертикальное положение в воде. Он подплыл к ней и слегка фыркнул.

— Обременение?

— Ты вывалил на меня свою любовь. Искренне, честно, я верю. Но ты был женат. И что ты мне предлагал? Стать твоей любовницей? Как я могла принять твои слова? Они меня не окрылили. Они меня придавили. Потому что за ними не было возможности. Не было будущего. И твои слова — они только мучили меня.

Она выдохнула.

— Так что слова — не всегда во благо. Иногда молчание честнее.

Барыш долго смотрел на неё. Потом тихо произнёс:

— Ты права. Абсолютно права. Тогда мои слова были эгоистичными. Я просто не мог больше носить их в себе. И обрушил всё это на тебя, не спросив разрешения и не подумав, готова ли ты это нести.

Он провёл большим пальцем по её щеке.

— Ты согласен, что слова без действий — это манипуляция? Слова без ответственности — это нечестно.

— Согласен. Но иногда человек слаб и не может контролировать себя, хотя и должен. Но я так хотел, чтобы ты знала. Ты же подозревала, что я люблю тебя? Скажи честно.

— Да, конечно. Каждая женщина это чувствует.

— И мне очень хотелось, чтобы ты это знала. Прости меня.

— Ты что, не извиняйся. Мы всё это уже с тобой обсудили. Но просто сейчас как-то одно цепляется за другое. Просто хочется об этом поговорить. Я не виню тебя. Я просто хочу, чтобы мы понимали: всё имеет две стороны. Смотришь оттуда — правильно так, смотришь отсюда — правильно иначе. Те слова были преждевременными. И ты сказал их, не подумав обо мне. Я же не могла их произнести. Они не созрели.

— Знаешь, есть турецкая поговорка: «Söz uçar, yazı kalır». Слова улетают, написанное остаётся. Но это неправда. Слова не улетают. Их сила огромна. Слова могут и окрылить, и разрушить.

— Вроде прописные истины, но вот сейчас мы говорим о них, и это так глубоко. Главное... — Она вновь схватила его за шею. — Наши слова не должны причинять друг другу боль.

— А если уж причинили, — он наклонил голову, — то надо сразу лечить.

Она мягко посмотрела на него.

— Как сейчас?

— Как сейчас. Вот мы сейчас разговариваем, и мне легче.

Он притянул её к себе и уже поцеловал сам.

— Тогда, на той вечеринке, я был дурак. Пьяный дурак, который не понимал, что делает. А сейчас всё иначе. И каждое моё слово теперь имеет цену.

Он обнял её и покружил.

— Ну что, переходим от слов к поступкам?

— Нет, нет, нет! — она забарахтала руками. — Ты сейчас опять меня ругать будешь. Не хочу про поступки.

Она вывернулась от него и быстро поплыла. Он её настиг.

— Ага, значит, меня осуждать можно...

— А меня нельзя. Я слабая женщина, меня надо беречь. И я умная, я всё понимаю.

— По-моему, ты хитрюшка. Но это тебя не спасёт. Ты ответишь за свои поступки, так и знай. А теперь давай — ты меня догоняй.

Он нырнул и быстро поплыл.

Греческая смоковница

Они вернулись с моря. По дороге они ещё долго обсуждали разные темы и не могли наговориться. У каждого было своё мнение, каждый хотел высказаться. Но Эврим чувствовала: как бы непринуждённо Барыш ни говорил, напряжение внутри него сидит. Он всё так же крепко держал её за руку и шагал обратно решительно. И она не знала, как правильнее поступить. То ли ещё раз поговорить про Керема — но о чём? Кроме раздражения и досады, это у Барыша ничего не вызывало. И что про него сказать? Она уже всё объяснила. Она не может отвечать за поступки и инициативы другого человека.

Но ей очень нравилось, что он не позволяет своей ревности и гневу опускаться до ненужной ссоры.

Войдя в дом, он сразу прошёл на кухню, открыл холодильник и облокотился рукой на дверцу.

— Я хочу есть. Что будем?

— Что ты хочешь, то я и сделаю. Командуй. А я безумно опять хочу инжир.

Барыш повернулся к ней.

— Опять инжир? Ты что, овечка у меня? Будешь одной травой питаться?

Эврим прыснула.

— Но он правда очень вкусный. Я не могу оторваться. Такого в Стамбуле уже не будет.

— Это я понял. Давай выбирай: рыба или мясо?

— В такую жару, конечно, рыба.

— Я тоже согласен.

Он подал ей инжир. Она откусила, не разламывая, и сок потёк по губам. Быстро облизнулась, потом лизнула пальцы.

— Тебе нравится есть инжир, а мне нравится смотреть, как ты его ешь.

— Поцелуешь меня?

Она пыталась снять напряжение, которое чувствовала в нём. Он наклонился, провел языков по её губам, потом поцеловал. И косо глянул.

— Знаешь, что я сейчас вспомнил? Фильм «Yunan İnciri». Ты же наверняка смотрела. Знаешь?

— Барыш, помилуй, этот фильм вышел, когда наши родители были молодыми. У нас о нём даже на лекциях говорили.

— Ну вот. Говорят, в конце семидесятых в Турции мужчины кинотеатры штурмовали — лишь бы на эту Патрицию посмотреть. Это же был настоящий прорыв. Легальная эротика на больших экранах.

— А почему ты вспомнил про этот фильм?

— Смотрю на тебя с инжиром. Ты такая же манкая, дикая. Крутишь мной, как хочешь. И та девица из фильма всю Грецию автостопом проехала и скольких мужчин с ума свела.

Эврим поднялась. Руки были все в соку. Она обхватила его за шею прямыми руками. Потом прижалась лбом к его виску и тихо произнесла:

— Мне никого не надо соблазнять, никого не надо приручать. У меня есть ты. Самый лучший, самый необыкновенный.

И прильнула к нему губами.

— Интересно, как некоторые произведения входят в историю, а о других никто даже не вспоминает. Сколько снято эротических фильмов, а этот до сих пор помнят.

— Я, если честно, не очень понимаю его место в искусстве. Девушка, сбежавшая от родителей, немка, едет автостопом и соблазняет всех подряд.

— Ты сейчас это серьёзно говоришь?

— Более чем.

— Так, мы об этом сейчас тоже поговорим. У нас есть вино? Что-то захотелось.

— Конечно, canım, с тобой у нас есть всё.

Эврим легко соскользнула со стула и достала бокалы. Барыш открыл бутылку.

— Понимаешь, Эврим, в нём всё переплелось и сошлось.

— Рассказывай. Я с удовольствием послушаю.

— Я даже не знаю, с чего начать. Но это реально была революция. Фильм снят как лёгкая, безумно красивая, залитая солнцем курортная мелодрама. И впервые нагота и свободная любовь подавались не как грех или драма, а как естественное летнее приключение. Кстати, тебя должно было зацепить. Там есть феминистические ноты.

Он разлил вино, протянул ей бокал, и они чокнулись.

— Продолжай. Мне очень интересно.

— Главная героиня — независимая молодая студентка, которая сама решает, куда ехать, с кем спать и когда уходить. Тогда это был образ тотальной женской эмансипации и раскрепощённости. Мощный прорыв. Ты не согласна?

— С этим согласна. Но свободу женщины обязательно надо было через секс показывать?

— Ты что, у меня ханжа вдруг стала? Или просто споришь ради того, чтобы спорить?

— Нет. Может, потому, что я один раз смотрела этот фильм, и он меня скорее смущал, чем раскрепощал.

— Мы с тобой его обязательно пересмотрим.

— Хорошо, согласна.

— Слушай, а вам в институте не рассказывали? Я помню прекрасно. Этот фильм задал новый визуальный стиль. Мягкие фильтры, контражурный свет.

Он выглядел невероятно дорого, эстетично, глянцево. И превратил эротику в искусство. Ну и, конечно, музыка — она была безумно популярна. В этой картине сошлось всё. Продолжать?

Он поднёс к ней бокал.

— Конечно!

— В Европе фильм назывался «Греческая смоковница». Славянское название инжира. И оно не случайно. Это библейский символ соблазна и наготы. Листком смоковницы Адам и Ева прикрывали себя, когда познали грех и осознали свою сексуальность. С другой стороны — древнегреческий культ Диониса. Действие происходит в Греции, туда приезжает Патриция, и это отсыл к античности. А там инжир считался священным плодом бога виноделия.

— Так, так, так, так, так. Переходим к твоему коньку, — подтрунила Эврим.

— Зря смеёшься. В Греции он символизировал чувственные наслаждения, вечное лето. Ну и, конечно, южную страсть и сексуальную свободу. Но вообще в названии заложена метафора сочного, созревшего плода. Инжир — именно такой, как ты ела. Который лопается от спелости, истекая сладким соком. Классический эротический образ девушки, созревшей для любви.

Эврим засмеялась.

— Господи, как ты красиво всё это объяснил. А я ведь всегда воспринимала его как самый обычный эротический фильм. Особенно смешно мне было про девушку и ассоциации со мной.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Ты хочешь поспорить с каким-то из моих тезисов?

— Нет, ни в коем случае. Мне просто безумно нравится, когда ты рассказываешь что-нибудь. Особенно если это переплетено: искусство, вино, история и, конечно, эротика.

Она чуть наклонила голову и кокетливо заулыбалась.

— Раз ты иронизируешь, то всё. Хватит блеять, моя овечка. Давай делай овощи к рыбе.

— Всё сделаю, мой господин. Только поцелуй!

Она вытянула губки.

— Какая ты сладкая, — мягко произнёс он.

— Как мне хорошо с тобой!

— Ладно, я буду готовить. — Он отстранился и пробурчал под нос: — Только почему-то хромоногие козлы встречаются на нашей дороге. И лезут под колёса.

Эврим замерла. Сделать вид, что не услышала? Не обращать внимания? Или всё-таки что-то сказать, попытаться разубедить его?

Она побаивалась. Ей очень хотелось повести себя так, чтобы он расслабился и перестал переживать.

Искусство не разрушать

Они сидели за столом. Барыш держал её за руку. Вино было практически допито, тарелки почти пустые. Они обсуждали предстоящий переезд в Стамбул, скорые съёмки, вспоминали прошлогоднюю подготовку к постеру. Как Барыш подшучивал над новыми актёрами — Мэри, сыгравшей сестру Кывылджим, и Джемалем, воздыхателем Кывылджим. Обсуждали, каких героев им подкинут сценаристы в новом сезоне.

Эврим встала и начала убирать со стола. Барыш вызвался помочь. И вдруг наткнулся на бумажный пакет, прижатый вазой у стены.

— Что-то я не помню такой пакет. Мы не всё разобрали?

Он взял его и заглянул внутрь. Выудил томик в дорогом переплёте.

— Вай, вай, вай, вай.

В руках оказался Аттила Ильхан. «Ben Sana Mecburum» — «Я обязан тебе». Он перевернул томик, разглядывая корешок. Уголок его рта дёрнулся. Он замер на секунду, а затем едко усмехнулся и опустился на стул.

— Надо же. Семейное наследие пошло в ход.

Эврим напряглась и про себя подумала: «Господи, ну можно хоть без этих намёков?»

Барыш открыл первую страницу. На форзаце — надпись: «Эврим, чувствующей поэзию глубже остальных. Пусть твоя личная история пишется без оглядки на чужие сценарии».

Эврим поняла: сейчас разразится буря. И даже не в её сторону, а больше в сторону Керема.

— Я, кстати, знаю наизусть стихотворение его дяди. Ты наверняка тоже — в школе все учили. У нас ещё на вступительных было. Сейчас я тебе прочитаю.

— Барыш. Пожалуйста.

— Нет-нет. Человек постарался, подарил.

Отдадим дань его знаменитой семье.

Я обязан тебе — ты не можешь знать этого,

Я храню твоё имя в мыслях, точно вбитый гвоздь.

Твои глаза растут, становясь всё огромнее,

Я обязан тебе — ты не можешь знать этого...

— Ты посмотри, какой внимательный человек! — Барыш активно ёрничал. — Режиссёр человеческих душ. Как он тебе там посоветовал? «Без оглядки»? «На сценарии»? На что намекает этот твой партнёр? Хромает уже на обе ноги, а всё туда же — с любовной лирикой лезет. И что бы ты...

Он развернулся к Эврим и встал из-за стола. Одну руку упёр в бок, другой держал сборник.

— Почитать тебе что-нибудь ещё? Я могу с выражением. Мне говорили, что я хорошо читаю.

Эврим грустно смотрела на него.

— Барыш, не надо. Я прошу тебя.

— Нет-нет. Ну ты что? Ты посмотри, какой гость к нам заезжал. Мы, кстати, про него самого мало знаем, но про его великих родственников он всё время везде упоминает: маму, прославленного отца, дядю... Что-то у самого как-то не получилось...

Барыш стал листать, выбирая стихотворение. Эврим подошла, закрыла сборник и положила на стол.

— Успокойся, прошу тебя. Подарил и подарил.

— В твоём же спектакле тоже львиная доля отсюда?

Эврим прикрыла веки.

— А что ты глаза прикрываешь? Что бы ты мне сейчас ни говорила, какими бы невинными глазами ни хлопала, этот твой партнёр очевидно к тебе неравнодушен. Сборник с намёком. Подпись с намёком. Или ты меня сейчас опять будешь уверять, что это партнёрский жест? Что коллега занёс почитать на досуге? — Он наклонился к ней и заглянул в глаза. — Эврим, это мужчина, который хочет тебя. Он тебя обхаживает. Он относится к тебе как к цели.

Она стояла, не зная, что сказать.

— Я не просила эту книгу. Я не знала, что в пакете.

— А ты не посмотрела?! Это невежливо, Эврим. Ты разве не знаешь, что подарки вскрывают в присутствии того, кто дарит? Он, наверное, обиделся. — Барыш скривил лицо.

Он опять взял сборник, раскрыл наугад, будто собирался зачитать вслух что-то ещё — но вместо этого резко захлопнул, бросил на стол и упёр обе руки в бока. Потом поднял голову и уставился в потолок, словно искал там остатки терпения.

Эврим подошла и обняла его. Он не шевельнулся.

— Барыш, мне никто, кроме тебя, не нужен. Ты же знаешь, я люблю тебя. Ты можешь не обращать на него внимания.

Он медленно опустил взгляд на её лицо.

— Ты сейчас дурочкой прикидываешься? Хорошо. — Он отвёл руку в сторону. — Давай представим: ты приходишь, а у меня сидит женщина. Дарит мне недвусмысленные подарки, делает комплименты, приходит, когда тебя нет. Как ты отреагируешь? А я тебе скажу: «Эврим, не бери в голову. Она просто влюбилась в меня и иногда заходит». И ты ответишь: «Да-да, хорошо, пусть заходит». Так, Эврим? — он прикрикнул.

— Ответь мне честно: ты так отреагируешь? Ты со своей бешеной ревностью бросаешься на незнакомых женщин, если они хотя бы на секунду около меня задержатся. А мне говоришь: не волнуйся, когда этот хрен всё время вьётся около тебя. И как мне пережить ещё этот ваш грёбаный сезон, будь он неладен? Он там тебе полтора часа со сцены в любви признаётся!

Он схватил томик, потряс им в воздухе и швырнул на дальний стол. Книга пролетела, но не упала.

— Про репетиции он пришёл поговорить... Эврим, я тебе говорю: я его действительно когда-нибудь повешу.

Она видела его состояние. В нём смешалось всё: и кипит внутри, и злится, и старается держать себя в руках. И обида. И неспособность смириться с увиденным. Она смотрела на него, и ей было больно. Не от его слов — от его состояния. И, конечно, он был прав. Она бы не потерпела никого рядом с ним. Но в голове всё время крутилось: здесь другое. А какое — другое?

Она подошла медленно и положила ладони ему на грудь.

— Эврим, не надо, — глухо сказал он, не глядя на неё.

— Надо.

Она провела ладонями вверх, к плечам, потом к воротнику рубашки. Он перехватил её руки.

— Эврим, ты не понимаешь, в каком я сейчас состоянии. Я тебе правда говорю: сейчас не время.

— Конечно, понимаю, aşkım. Но кто умеет лечить нас лучше, чем мы друг друга?

И она мягко подтолкнула его к стене.

— Я правда не в настроении, Эврим.

— Я знаю.

Она высвободила руки и хотела запустить их под рубашку. Он опять перехватил — чуть жёстче. Это не было грубо. Просто сжал крепче.

— Эврим, ты сейчас пытаешься... затушить пожар.

Он всё так же смотрел куда-то вверх, не на неё.

— Ты сейчас хочешь потушить пожар, а сама действуешь как встречный огонь.

Эврим помотала головой, явно не понимая, что он имеет в виду.

— Это как? Объясни.

Она спросила специально — знала, как он любит что-то рассказывать. Может, отвлечётся. Может, успокоится.

— Когда лес горит, пожарные пускают пламя навстречу. Оно съедает кислород, и огонь глохнет.

— Так это же хорошо, — тихо сказала она, медленно пытаясь высвободить руки.

— Но если не рассчитать — сгорит всё. И лес, и те, кто его тушил.

Он быстро взглянул на неё.

— Ты сейчас — моя встречная полоса. Моя злость — это огонь. Твоя нежность — та самая встречная полоса. Понимаешь?

Желваки ходили.

— Всё. Я иду курить.

Она не отпустила его и прижала к стене чуть плотнее — мягко, но настойчиво.

— Подожди секунду. Я сейчас тебя отпущу. Не вырывайся. Я не встречный огонь, Барыш. Я — море. Огонь может сжечь всё на своём пути, но он бессилен перед водой. Ты можешь полыхать сколько угодно — я не загорюсь. Море примет любой твой жар, любой шторм, любую молнию. А потом — ты знаешь, что происходит потом? Всегда наступает штиль. Я буду твоим штилем, милый мой.

Он опустил голову и взглянул на неё. Она положила руки ему на грудь и услышала, как колотится его сердце.

— Я отпускаю тебя. И буду ждать в спальне. Хорошо?

Он смотрел на неё, перебегая взглядом по её лицу, будто пытался принять решение. Она провела ещё раз ладонями по его груди, будто ставила точку, и отошла в сторону.

— Я очень тебя жду.

Он опять ничего не сказал и пошёл к двери. Она проводила его взглядом и направилась в спальню.

Барыш вышел. Достал сигарету, затянулся. Медленно прошёлся вдоль бассейна, анализируя своё состояние. Возвращаться он был пока не готов. Достал ещё одну, закурил снова. И осознал: ему хочется какого-то продолжения. Но чего — не мог ухватить. Ещё разговаривать? Нет. Обижаться? Вроде тоже уже не хотелось. Злость уже не рвалась наружу. Она просто тлела внутри. Он понимал: что-то сделать надо. Но что — не ясно.

Он не докурил. Затушил сигарету и вернулся в дом. Внутри было тихо. Медленно пошёл в спальню. Открыл дверь. Шторы задернуты.  В комнате — ни темно, ни светло. Эврим лежала на животе. Голая. Волосы разметаны, руки вытянуты и сложены над головой. Никакого кокетства. просто лежала и ждала.  Но для него это было самым явным приглашением. 

— Ах ты! — выдохнул он. — Ах ты, Эврим... что ты творишь?

Она не пошевелилась.

Он подошёл к кровати.

— Зачем ты так легла?! Это же немой жест. Ты сейчас говоришь мне, что прекрасно понимаешь: я обижен, я разозлён. И что всё это исчезнет — стоит тебе лечь так, как я люблю... И я, как животное, просто наброшусь на тебя. И всё?!

Он произнёс это почти задыхаясь. Эврим молчала.

— Ты сейчас испытываешь меня. Перевернись, Эврим! — сказал он строго и громко.