Голоса в пустоте "минсоны"

Январь тянулся долго, как выздоровление после тяжёлой болезни — каждый день был похож на предыдущий, и всё же что-то менялось. Минхо замечал эти изменения по утрам, когда просыпался и первым делом не слушал голоса, а проверял телефон — нет ли сообщения от Джисона. Сообщения обычно были: «Доброе утро. Ты принял таблетки?», «Сегодня холодно, надень шарф», «Я сочинил новую мелодию, вечером сыграю».

Он привыкал к этому — к заботе, которая не душила, а согревала. К присутствию человека, который не пытался его починить, а просто был рядом. И это «просто» стоило больше, чем все лекарства мира.

Тринадцатое января выдалось ветреным и серым. Минхо стоял у окна своей квартиры на восьмом этаже и смотрел, как по улице летят обрывки газет и пластиковые пакеты — город готовился к бурану, который обещали синоптики. Он принял утренние таблетки, заварил кофе, съел печенье — последнее, которое осталось от дня рождения. Корица, имбирь, мускатный орех. Вкус декабря, который уже уходил, уступая место чему-то новому.

В 11:00 пришло сообщение от Джисона: «Я сегодня весь день в студии. Заканчиваю аранжировку. Приходи, если хочешь. Я соскучился».

Минхо усмехнулся — они виделись вчера, но Джисон всегда скучал. Это было и трогательно, и немного странно: как можно скучать по человеку, которого видел несколько часов назад? Но Минхо понимал. Он тоже скучал. Просто не умел говорить об этом.

Он оделся — серые джинсы, тёмно-синий свитер (тот самый, в котором был у Джисона дома), шарф, подаренный матерью. Выходя из квартиры, проверил замок — один раз, не три. На лестнице встретил соседку с таксой, которая залаяла на него, и Минхо не вздрогнул. Просто улыбнулся собаке — та удивилась и замолчала.

В студии было тепло — Джисон включил обогреватель на полную. Он сидел за синтезатором в наушниках, с закрытыми глазами, и его пальцы бегали по клавишам быстро и уверенно. Минхо замер в дверях, не решаясь войти. Ему нравилось смотреть на Джисона, когда тот играл — лицо становилось серьёзным, почти суровым, и в этой серьёзности была своя красота.

Джисон открыл глаза, увидел Минхо и снял наушники.

— Ты пришёл, — сказал он, и его лицо озарилось улыбкой — той самой, солнечной, от которой в студии становилось светлее. — Иди сюда, я хочу тебе кое-что показать.

Минхо подошёл. Джисон подвинулся на стуле, освобождая место, и Минхо сел рядом — как всегда, плечо к плечу, так близко, что чувствовал тепло его тела.

— Слушай, — сказал Джисон и начал играть.

Мелодия была новой — не той, из четырёх нот, и не той, которую он играл на концерте. Она была тихой, почти прозрачной, с длинными паузами между фразами, как будто кто-то говорил, потом замолкал, чтобы подумать, потом продолжал.

— Это про нас, — сказал Джисон, когда закончил. — Про то, как мы встретились. Как ты не хотел меня замечать, а я не отставал.

— Я тебя замечал, — возразил Минхо. — Я просто боялся.

— Знаю. Поэтому в мелодии есть паузы — это моменты, когда ты боялся. А потом снова звук — это когда ты решался.

Минхо смотрел на клавиши, на которых только что играл Джисон, и не знал, что сказать. Он никогда не думал, что его страхи могут звучать красиво.

— Можно я попробую? — спросил он.

— Играть?

— Да.

Джисон кивнул и убрал руки. Минхо положил свои пальцы на клавиши — неуклюже, но уже не так, как в первый раз. Он нажал аккорд-убежище — до, ми, соль, ре. Потом добавил ещё одну ноту — фа-диез, чёрную, которая делала аккорд странным, чуть тревожным.

— Это голоса, — сказал он. — Они всегда есть. Даже в красивых аккордах.

Джисон ничего не ответил. Он просто положил свою руку поверх руки Минхо и нажал соседнюю клавишу — си-бемоль, которая превратила тревожный аккорд в нечто мягкое, почти утешительное.

— А это я, — сказал он. — Я всегда буду рядом, чтобы добавить эту ноту.

Минхо смотрел на их руки — две пары пальцев на чёрно-белых клавишах, — и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не от страха — от того, что он не заслуживает такой нежности.

— Почему ты так добр ко мне? — спросил он. — Я ничего не сделал, чтобы заслужить это.

— Любовь не заслуживают, — ответил Джисон. — Любовь просто дают. Я даю. Ты принимаешь. Всё просто.

— Ничего не просто.

— Знаю. Но я люблю тебя. И это просто.

Минхо убрал руки с клавиш, повернулся к Джисону и посмотрел ему в глаза. В карих глазах, как корица, горел тёплый свет — не ослепительный, а ровный, как от керосиновой лампы.

— Я тоже тебя люблю, — сказал Минхо. Впервые вслух. И голос не дрогнул.

Джисон замер. Его глаза расширились, потом сузились, и Минхо увидел, как по его щеке скатилась слеза — одна, быстрая, которую он тут же смахнул рукавом.

— Ты первый раз это сказал, — прошептал Джисон.

— Первый раз.

— И не пожалел?

— Я никогда не пожалею о правде.

Джисон обнял его — крепко, почти до боли, уткнувшись лицом в плечо. Минхо чувствовал, как дрожит его тело — от счастья или от облегчения, он не знал. Он просто гладил Джисона по спине и ждал, когда дрожь утихнет.

— Прости, — сказал Джисон, отстраняясь и вытирая глаза. — Я плакса.

— Я тоже плакал при тебе. Мы квиты.

— Нет, мы не квиты. Ты плакал от страха. А я — от счастья. Это разные вещи.

— Но слёзы одинаковые.

Джисон улыбнулся — мокрыми глазами, красным носом — и поцеловал Минхо в уголок губ. Коротко, быстро, будто украл.

— Я люблю тебя, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Я люблю тебя, Минхо.

— Я знаю, — ответил Минхо. — Я тоже.

Они сидели в студии до вечера — играли, слушали, молчали. Молчание не было тяжёлым — оно было мягким, как одеяло, в которое можно закутаться вдвоём. В 18:30 зажглась гирлянда, и жёлтые лампочки осветили комнату тёплым светом.

— Минхо, — сказал Джисон, когда они уже собирались уходить. — Я хочу, чтобы ты знал. Ты не обязан быть сильным каждый день. Иногда можно быть слабым. Я буду держать тебя, когда ты устанешь.

— А ты? — спросил Минхо. — Кто будет держать тебя?

— Ты, — ответил Джисон. — Я тоже устаю. Я тоже боюсь. Я тоже иногда хочу, чтобы меня кто-то обнял и сказал, что всё будет хорошо.

Минхо подошёл к нему, положил руки на плечи — как Джисон делал перед первым поцелуем, — и сказал:

— Всё будет хорошо.

— Ты не можешь этого знать, — возразил Джисон.

— Знаю. — Минхо посмотрел ему в глаза. — Потому что я рядом.

Они вышли из студии в темноту. Буран, который обещали синоптики, начался — снег летел горизонтально, хлестал по лицам, залеплял глаза. Минхо натянул капюшон, взял Джисона за руку и повёл за собой — к метро, к свету, к теплу.

В метро было людно — пятница вечер, все едут по домам. Они стояли в вагоне, держась за поручни, и их руки иногда соприкасались — случайно или нарочно, Минхо не разбирал. Ему было всё равно. Главное — что Джисон рядом. Главное — что они вместе.

На станции Хонде они вышли. Снег всё падал, но уже не так сильно — буран утихал, оставляя после себя белое покрывало, хрустящее под ногами. У дверей дома Минхо остановился.

— Зайдёшь? — спросил он.

— Поздно уже, — ответил Джисон.

— Я знаю.

— Мама будет волноваться.

— Позвони ей.

Джисон посмотрел на него долгим взглядом — изучающим, спрашивающим.

— Ты уверен? — спросил он.

— Я не уверен ни в чём, кроме одного. Я хочу, чтобы ты был рядом. Сегодня. Завтра. Всегда.

Джисон кивнул, достал телефон, набрал номер матери. «Мам, я у Минхо. Останусь у него. Да, всё хорошо. Да, я люблю тебя. Спокойной ночи».

Они поднялись на восьмой этаж. Минхо открыл дверь — ключ повернулся один раз, без проверки. В квартире было темно и холодно — он не включал отопление, пока был в студии.

— Извини за холод, — сказал он, включая обогреватель.

— Я согрею, — ответил Джисон и обнял его сзади, положив подбородок на плечо.

Они стояли так посреди тёмной квартиры, и Минхо чувствовал, как тепло Джисона проникает сквозь свитер, сквозь кожу, сквозь рёбра — прямо в сердце.

— Ты пахнешь корицей, — сказал Джисон.

— Это аромалампа. Твой подарок.

— Я знаю. Я специально выбрал этот запах. Чтобы ты всегда помнил, что я рядом.

Минхо повернулся в кольце его рук и поцеловал сам — в губы, долго, не торопясь. Джисон ответил — сначала неуверенно, потом смелее, и их дыхание смешалось в одно.

— Я люблю тебя, — прошептал Минхо в перерыве между поцелуями.

— А я тебя, — ответил Джисон. — С первого дня. С того самого утра в аудитории, когда ты смотрел на дверь и считал про себя плитки.

— Ты заметил?

— Я всё замечаю. Я просто молчу, чтобы не спугнуть.

Они разошлись по разным углам комнаты — Джисон включил чайник, Минхо достал пледы и подушки. Спать они легли на диване — вдвоём, тесно прижавшись друг к другу, потому что другой кровати не было, а спать порознь не хотелось.

— Спокойной ночи, Минхо, — сказал Джисон, уже закрывая глаза.

— Спокойной ночи, Джисон.

Минхо лежал в темноте и слушал дыхание Джисона — ровное, спокойное, тёплое. Голоса молчали. Внутри было пусто и тихо — но это была не та пустота, от которой хочется кричать. Это была пустота, как чистый лист бумаги, на котором можно написать что угодно.

Он закрыл глаза и заснул с улыбкой.

Впервые за много лет он не боялся того, что принесёт утро.