Голоса в пустоте "минсоны"

Новый год пришёл в Сеул с треском петард и запахом мандаринов. Минхо встречал его один — в своей квартире на восьмом этаже, с чашкой зелёного чая и печеньем, которое они пекли с Джисоном и Ынби. За окном взрывались фейерверки — красные, зелёные, золотые, — но он не смотрел на них. Он смотрел на телефон, где горело последнее сообщение от Джисона: «С новым годом, Минхо. В этом году мы сделаем много хорошего. Обещаю».

Минхо не ответил. Он сидел на диване, поджав ноги, и думал о том, что этот год — прошлый, 2023-й — был самым тяжёлым в его жизни. Первая госпитализация, подбор лекарств, потеря друзей, отчисление из старого университета. И в этом же году, в октябре, когда он был готов сдаться, в его жизни появился Джисон.

Телефон пиликнул снова. «Ты спишь?»

«Нет», — ответил Минхо.

«Я тоже. Давай просто полежим и подумаем друг о друге. На расстоянии».

«Хорошо».

Минхо лёг на диван, укрылся пледом и закрыл глаза. Он думал о Джисоне — о том, как тот улыбается, когда играет на рояле, как морщит нос, когда ест слишком острый рамён, как засыпает в метро, прислонившись к его плечу. Он думал об этом и чувствовал, как внутри распускается что-то тёплое — как цветок, который ждал весны несколько лет.

Утром первого января он проснулся от звонка. Мать — голос бодрый, почти здоровый.

— Сынок, с новым годом! Я уже хожу по палате. Врач говорит, что я рекордсмен по восстановлению.

— Ты всегда была сильной, — ответил Минхо.

— А ты — моим сыном. Это значит, что ты тоже сильный. Даже если иногда сомневаешься.

Они поговорили о планах — мать обещала выписаться к середине января, Минхо обещал приехать помогать с реабилитацией. Никто не говорил о голосах, о таблетках, о страхах — и это было нормально. Не всё нужно проговаривать. Иногда достаточно просто знать, что другой человек рядом.

Четвёртого января началась сессия. Минхо готовился к экзаменам в студии Джисона, потому что дома было слишком тихо, а в студии — всегда музыка, всегда жизнь. Джисон помогал ему запоминать термины — играл на клавишах, ассоциируя каждый термин с определённой нотой. «Баланс — это "до", контраст — это "ми", ритм — это "соль". Играй и запоминай». Минхо играл и запоминал, и голоса молчали, потому что музыка заглушала их лучше любых таблеток.

Восьмого января Минхо сдал первый экзамен — по типографике. Профессор Кан посмотрел на его работу, покрутил головой и сказал: «Лучше, чем я ожидал, Ли Минхо. Гораздо лучше». Минхо кивнул и вышел из аудитории, не зная, радоваться или нет. Он никогда не умел радоваться оценкам. Но когда он рассказал Джисону, тот устроил мини-праздник — достал откуда-то маленький торт с клубникой и зажёг свечу.

— За что? — спросил Минхо.

— За то, что ты есть. И за то, что ты стараешься. Это достойно торта.

Они съели торт в студии, облизывая вилки и смеясь над тем, как Джисон посадил крем на нос. Минхо вытер крем салфеткой, но не сразу — сначала посмотрел на Джисона, на его нос, на его улыбку, и на секунду замер, поймав себя на мысли, что хочет поцеловать его.

Он не поцеловал. Но подумал об этом. И подумал — не с ужасом, как раньше, а с любопытством. «А что, если?»

Десятое января. Доктор Пак в своём кабинете, белые стены, запах антисептика, плакат с дыхательными упражнениями. Минхо сидит в кресле, руки на коленях, спина прямая.

— Как прошёл твой день рождения? — спрашивает доктор Пак, пододвигая чашку чая.

— Мама попала в больницу. Инсульт.

Доктор Пак замирает. — Мне очень жаль. Как она сейчас?

— Лучше. Почти выписали.

— А ты как справлялся?

Минхо думает. Вспоминает панику в коридоре больницы, сбитое дыхание, голоса, которые кричали, что мать мертва. И Джисона — его руки, его голос, его спокойное «дыши со мной».

— Был друг. Он помог.

— Тот самый? — Доктор Пак знает про Джисона. Минхо рассказывал — немного, но достаточно.

— Да.

— Минхо, — доктор Пак отставляет чашку и смотрит на него поверх очков. — Как ты думаешь, твои чувства к этому человеку — они связаны с болезнью?

Минхо не понимает вопроса.

— Ну, — она подбирает слова осторожно, как собирают хрупкие вещи после землетрясения. — Иногда в состоянии уязвимости мы привязываемся к тем, кто проявил доброту. Это не всегда любовь. Иногда это благодарность, перепутанная с чувствами.

Минхо молчит долго. Минуту, две, пять.

— Я проверял, — говорит он наконец. — Я думал об этом. Представлял, что он — не он. Что он случайный человек, который просто помог. И чувства не исчезали.

— И что ты чувствуешь?

— Я чувствую, что с ним тихо. Не как с белым шумом — как… когда выключаешь звук везде, даже в голове. Он не делает меня здоровым. Он делает меня… не одиноким.

Доктор Пак кивает медленно, обдумывая.

— Это не опасно, — говорит она. — Если ты помнишь, что твоё здоровье — твоя ответственность. А он — поддержка, а не лекарство.

— Я помню, — Минхо касается кармана, где лежит блистер с таблетками. — Лекарства — это лекарства.

— Тогда я за тебя рада. Ты заслуживаешь любви.

Минхо выходит из кабинета и садится в метро. Едет до Хонде, считая станции — не потому что ритуал, а потому что скучно. На выходе встречает Джисона — тот ждёт его у турникетов, в своей жёлтой шапке, с пакетом пончиков в руке.

— Ну как? — спрашивает Джисон.

— Хорошо. Сказала, что я заслуживаю любви.

Джисон краснеет. — Она права.

Они идут в студию, едят пончики, пьют чай. Минхо играет аккорд-убежище — снова и снова, пока пальцы не запоминают его намертво. Джисон сидит рядом, иногда подпевая — нотами, без слов.

— Джисон, — говорит Минхо, не поднимая глаз от клавиш.

— М?

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы поцеловать меня?

Тишина. Такая долгая, что Минхо успевает испугаться. Но когда он поднимает голову, Джисон смотрит на него с выражением, которого Минхо никогда не видел — растерянности, нежности и ужаса одновременно.

— Каждый день, — отвечает Джисон. — Каждый день, Минхо.

— Тогда почему не делаешь?

— Потому что боюсь. Боюсь, что для тебя это будет слишком. Что ты не готов. Что голоса скажут тебе что-то плохое, и ты решишь, что это я виноват.

— А ты спроси.

Джисон приближается — медленно, как к испуганному зверьку. Кладёт руки на плечи Минхо. Смотрит в глаза. И спрашивает:

— Минхо, можно тебя поцеловать?

Минхо сглатывает. В голове тихо — непривычно, пугающе тихо. Голоса молчат, даже не дышат. Есть только Джисон, его карие глаза, его губы, его руки на плечах.

— Да, — говорит Минхо.

Джисон наклоняется. Поцелуй — мягкий, короткий, почти целомудренный. Губы касаются губ — на секунду, не больше. Джисон отстраняется, смотрит на Минхо, проверяя.

— Ещё, — говорит Минхо.

Джисон целует снова — дольше, смелее, но всё так же нежно. Руки скользят с плеч на спину, притягивая ближе. Минхо закрывает глаза и чувствует — Джисон пахнет кофе и ванилью, и эти запахи теперь навсегда связаны с чем-то главным.

Они отстраняются друг от друга. Джисон улыбается — не солнечно, а растерянно-счастливо, как человек, который только что выиграл в лотерею, но не верит в это.

— Ты как? — спрашивает он.

— Голоса молчат, — отвечает Минхо. — Совсем.

— Это хорошо?

— Это странно. Но, наверное, хорошо.

Они сидят на диване, держась за руки, и смотрят на гирлянду. Жёлтые лампочки мерцают в такт какому-то невидимому ритму. Минхо думает о том, что его жизнь разделилась на две части — до Джисона и после. В первой части были только голоса, таблетки и бесконечные ритуалы. Во второй — появился свет.

Он не знает, что будет завтра. Может быть, голоса вернутся с новой силой. Может быть, приступ случится в самый неподходящий момент. Может быть, он испугается того, что только что сделал. Но сейчас, в этой маленькой студии на четвёртом этаже, с тёплой рукой в своей руке, Минхо чувствует себя не больным. Он чувствует себя живым.

— Спасибо, — говорит он.

— За что? — удивляется Джисон.

— За то, что не убежал. За то, что спросил. За то, что поцеловал.

— Минхо, — Джисон поворачивается к нему, берёт его лицо в ладони. — Я никогда не убегу. Даже если ты попросишь. Даже если голоса скажут, что я должен. Я останусь. Ты понял?

— Понял.

— Повтори.

— Ты останешься.

— И ты тоже. Обещаешь?

Минхо думает. Обещать — это страшно. Обещать — значит брать ответственность. Но он уже взял её — когда открыл дверь, когда рассказал правду, когда остался, несмотря на страх.

— Обещаю, — говорит он.

Джисон целует его в лоб, как ребёнка, потом в щёку, потом в уголок губ. Минхо закрывает глаза и позволяет себя целовать. В голове по-прежнему тихо — и в этой тишине он впервые слышит не голоса, а биение собственного сердца.

Оно бьётся ровно и сильно. Как будто только сейчас начало работать правильно.