Глава 10 "Сочельник"
Двадцать третье декабря выдалось таким холодным, что Минхо не рискнул выходить на утренний ритуал — впервые за два месяца. Он стоял у окна своей квартиры на восьмом этаже, смотрел, как ветер гонит позёмку по пустынной улице, и слушал, как батарея отопления пытается справиться с морозом, но сдаёт позиции. Синоптики обещали минус пятнадцать — рекорд для этого декабря. Минхо почему-то думал, что это знак. Завтра его день рождения. Двадцать четвёртое. Сочельник. И погода словно готовилась к чему-то важному.
Он принял таблетки, запил водой из-под крана — фильтр не проверил, потому что Джисон вчера сказал по телефону: «Ты же знаешь, что фильтр работает. Ты сам его поставил. Зачем проверять то, что работает?» Логика была железной, и Минхо не нашёл контраргументов. Голоса, правда, нашлись — Старый проворчал что-то про «беспечность, которая до добра не доведёт», но Минхо сделал вид, что не расслышал.
Весь день он провёл в странном состоянии — между тревогой и предвкушением. Завтра Джисон придёт. Завтра они будут есть печенье, смотреть фильмы, и Минхо обещал попробовать прожить день без ритуалов. Без счёта шагов, без проверки замков, без повторения про себя правильных чисел. Один день. Всего один.
— Ты не справишься, — сказал Мальчик. — Ты слабый.
— А если справлюсь? — мысленно ответил Минхо. И сам удивился своему спокойствию.
В 15:30 зазвонил телефон. Номер незнакомый, Минхо не хотел брать, но рука сама нажала на зелёную кнопку — наверное, потому что Джисон вчера сказал: «Иногда полезно отвечать на звонки. Это тренирует смелость».
— Ли Минхо? — женский голос, незнакомый, взволнованный.
— Да, слушаю.
— Это Ким Ынсук, медсестра из клиники Сеульского университета. Ваша мать, Ли Сукджа, сегодня утром попала в больницу. Инсульт. Состояние стабильное, но вам нужно приехать.
Минхо сел на пол. Прямо посреди кухни, не дойдя до табурета. В голове зашумело — не голоса, а какой-то белый шум, который заглушал всё. Инсульт. Мама. Пусан. Завтра его день рождения. Сегодня — двадцать третье. Мама в больнице.
— Минхо? — голос медсестры звучал издалека. — Вы меня слышите?
— Да, — ответил он. Голос был чужим, как будто говорил кто-то другой. — Я приеду. Какой адрес?
Он записал адрес — на руке, шариковой ручкой, дрожащей рукой. Потом позвонил Джисону.
— Мне нужно в Пусан, — сказал он, не здороваясь. — Мама в больнице. Инсульт.
— Я еду с тобой, — ответил Джисон без секунды колебания.
— Не нужно. Ты завтра должен…
— Минхо, — голос Джисона был твёрдым, как сталь. — Завтра — твой день рождения. Но сегодня — твоя мама. Я еду с тобой. Не спорь.
Минхо не стал спорить. Он не мог спорить — язык не слушался, ноги подкашивались, руки дрожали так сильно, что он с трудом застегнул молнию на куртке. Через сорок минут Джисон был у двери — запыхавшийся, с рюкзаком за плечами и двумя бутылками воды в руках.
— Я взял кофе в термосе, — сказал он, входя. — И печенье. То, которое мы пекли. Дорога долгая.
— Откуда ты знаешь, что дорога долгая?
— Я уже посмотрел билеты. Ближайший поезд через час. Мы успеем, если выйдем сейчас.
Минхо кивнул, взял рюкзак — мать всегда говорила, что в дорогу нужно собирать минимум, но он положил и зарядку, и сменную футболку, и таблетки на два дня, и шарф, который мать прислала в прошлом году. Шарф пах маминым домом — стиральным порошком и сушёными травами. Минхо прижал его к лицу на секунду, потом намотал на шею.
В поезде они сидели в купе вдвоём — других пассажиров не было, декабрь, все уже разъехались по домам на праздники. За окном мелькали заснеженные поля, деревни с разноцветными огнями, станции с редкими пассажирами в пуховиках. Минхо смотрел в окно и не видел ничего — перед глазами стояло лицо матери. Она звонила ему каждое воскресенье. Всегда. Даже когда он не отвечал, даже когда голоса мешали говорить, даже когда сам просил не звонить. Она звонила и говорила: «Сынок, я просто хочу услышать, что ты дышишь».
— Расскажи мне о ней, — сказал Джисон тихо. Он сидел рядом, на том же диванчике, плечо к плечу. Не касался, но был так близко, что Минхо чувствовал тепло.
— Она учительница, — начал Минхо. Голос дрожал, но он заставлял себя говорить. — Начальные классы. Она любит детей. Всегда говорит, что каждый ребёнок — это маленькая вселенная, и нельзя на неё смотреть через грязный телескоп.
— Красивая метафора.
— Она вообще красиво говорит. И поёт. Колыбельные. Я до сих пор помню их все. Про луну, про звёзды, про то, как заяц потерял морковку.
— Это та, которую ты любишь?
— Да. Про зайца. Она пела мне её, когда мне было страшно. Когда появились первые голоса. Я был маленький, не понимал, что это болезнь. Думал, что это монстры под кроватью. А она садилась рядом, гладила по голове и пела. И монстры уходили.
Джисон молчал, но его рука легла на колено Минхо — легонько, весом не больше, чем перо.
— Она сильная, — сказал Джисон. — Такие матери — самые сильные люди на земле.
— Да, — Минхо сглотнул. — Поэтому я не могу её потерять.
— Ты не потеряешь. Мы едем. Мы будем там через три часа.
Три часа. Минхо считал минуты — не потому что ритуал, а потому что каждая минута без новостей была вечностью. Он достал телефон, но не было ни звонков, ни сообщений. Медсестра сказала: «Состояние стабильное», но что значит «стабильное»? Стабильно плохое? Стабильно тяжёлое? Стабильно — это не «хорошо».
В 19:30 поезд прибыл в Пусан. Минхо выскочил на перрон первым, чуть не упав на ступеньках. Джисон догнал его, схватил за руку и не отпускал. Так они и шли — держась за руки, через вокзал, через площадь, через парковку к такси. Джисон поймал машину, назвал адрес больницы, и всё это время не выпускал ладонь Минхо из своей.
Больница была старой, с жёлтыми стенами и запахом дезинфекции, который Минхо ненавидел больше всего на свете — он пах болезнью, пах клиникой, пах теми тремя месяцами, которые он провёл в психиатрическом отделении после первого психоза. Но сейчас этот запах не вызывал паники. Только одно желание — увидеть мать.
Отделение неврологии, третий этаж, палата 217. Минхо вбежал в коридор и замер перед дверью. Табличка с номером, белая пластиковая, прикрученная шурупами. Он не мог войти. Ноги приросли к полу, руки похолодели, в голове закричали все голоса сразу — Старый, Мальчик, женщина, и ещё кто-то четвёртый, которого он слышал впервые.
— Она мертва, — сказал Старый. — Ты опоздал.
— Не заходи, — плакал Мальчик. — Там кровь. Там трубы. Там смерть.
— Ты убил её, — шептала женщина. — Ты не приехал раньше. Ты не позвонил вчера. Ты убил её.
Минхо схватился за голову и застонал — громко, так, что оглянулись медсёстры на посту.
— Минхо, — Джисон встал перед ним, закрывая обзор на дверь. — Посмотри на меня.
— Я не могу, — Минхо дышал так часто, что голова кружилась. — Я не могу войти.
— Сможешь. Но не сейчас. Сначала — дыши. Вдох — четыре. Задержать — семь. Выдохнуть — восемь.
— Это не помогает!
— Помогает. Просто делай со мной.
Джисон взял его руки в свои и начал дышать медленно и шумно, чтобы Минхо слышал и повторял. Четыре секунды вдох, задержка, восемь выдох. Раз за разом. Минхо не сразу подстроился — дыхание сбивалось, выходило рваными толчками. Но через минуту, через две, через пять — начало получаться. Голоса стихали, возвращаясь на свои места — на задворки сознания, в тени, откуда они пришли.
— Теперь, — сказал Джисон, когда Минхо смог ровно вдохнуть. — Я открою дверь. Я войду первым. Ты идёшь за мной. Если захочешь выйти — мы выйдем вместе. Договорились?
Минхо кивнул.
Джисон толкнул дверь. Палата была маленькой — две кровати, у окна — мать. Она лежала на спине, глаза закрыты, лицо бледное, как простыня. Из руки шла трубочка к капельнице, и капли падали в прозрачную колбу с размеренным «кап-кап-кап». Над кроватью висела кардиограмма — зелёная линия, ровная, с ритмичными пиками. Живая.
Минхо подошёл к кровати. Упал на колени. Взял мать за руку — тёплую, живую, с кольцом на безымянном пальце, которое она носила тридцать лет. Прижался лбом к её ладони и заплакал — беззвучно, крупными слезами, которые падали на больничную простыню и оставляли тёмные пятна.
— Сынок, — прошептала мать. Не открывая глаз. — Ты приехал.
— Я здесь, мам, — ответил он. Голос ломался, как у подростка. — Я здесь.
Она открыла глаза. Усталые, мутные, но узнающие. Улыбнулась — одними губами.
— Вкусно пахнет, — сказала она. — Корицей.
— Это печенье, — сказал Минхо, вытирая слёзы рукавом. — Я принёс. Мы с Джисоном пекли. Для дня рождения.
— А где Джисон?
Минхо обернулся. Джисон стоял в дверях, не решаясь войти — чтобы не мешать. Увидел, что на него смотрят, и шагнул внутрь.
— Здравствуйте, — сказал он тихо. — Я Хан Джисон. Друг Минхо.
— Тот самый, — мать кивнула, и в её глазах мелькнул знакомый блеск — учительский, который всё видит и всё понимает. — Тот, который держит его за руку.
Джисон покраснел. — Да. Это я.
— Спасибо вам, — мать говорила медленно, с трудом подбирая слова — последствия инсульта сказывались на речи. — За то, что приехали. За то, что не бросили его одного.
— Его не за что бросать, — ответил Джисон. — Он хороший.
Мать заплакала — тихо, без звука, как умеют плакать только женщины, которые привыкли быть сильными. Минхо сжал её руку, и она сжала в ответ — слабо, но ощутимо.
— Врач сказал, что я поправлюсь, — прошептала она. — Через пару недель выпишут. Главное — что живая.
— Главное, — повторил Минхо.
Они сидели в палате до самого закрытия — до девяти вечера. Медсёстры приносили чай, Джисон рассказывал смешные истории про свою бабушку, которая забыла, куда положила зубы, и нашла их в холодильнике. Мать смеялась — сначала тихо, потом громче, и кардиограмма на мгновение ускорила ритм, будто сердце радовалось вместе с ней.
Перед уходом Минхо наклонился к матери, поцеловал её в лоб — как она целовала его в детстве.
— Завтра мой день рождения, — сказал он.
— Я помню. — Она закрыла глаза, улыбаясь. — Ты родился в самый тёмный день в году. Но принёс с собой свет.
— Ты всегда это говоришь.
— Потому что это правда.
Они вышли из больницы в морозную ночь. Небо над Пусаном было усыпано звёздами — не такими яркими, как в Сеуле, но живыми, настоящими. Минхо поднял голову и посмотрел на них, и впервые за долгое время не заплакал. Просто смотрел.
— У тебя завтра день рождения, — сказал Джисон, засовывая руки в карманы куртки. — А мы в Пусане. Без ёлки, без праздника, почти без печенья — я оставил всё матери.
— Ты пришёл, — сказал Минхо. — Ты здесь. Это и есть праздник.
Джисон повернулся к нему. В свете уличного фонаря его лицо казалось золотым, как у святых на старых иконах. Он улыбался — той тихой, ночной улыбкой, которая была только для Минхо.
— Ты прав, — сказал Джисон. — Мы сами себе праздник.
Они нашли гостиницу рядом с больницей — маленькую, дешёвую, с одним свободным номером на двоих. Минхо не спросил, есть ли две кровати. Когда они вошли, оказалось, что одна — широкая, но одна.
— Я могу на полу, — сказал Джисон.
— Не надо, — ответил Минхо. — Мы оба поместимся.
Они легли в темноте, оставив включённым ночник — маленькую лампу с абажуром в виде кота, которую Минхо заметил только сейчас. Джисон повернулся на бок, лицом к Минхо, но не касался.
— Минхо, — прошептал он в темноте.
— М?
— С днём рождения. Я хотел сказать ровно в полночь. Уже полночь.
Минхо посмотрел на часы на тумбочке — красные цифры показывали 00:03. Двадцать четвёртое декабря. Сочельник. Его день.
— Спасибо, — сказал он. — Это лучший подарок.
— Я ещё не подарил настоящий, — возразил Джисон.
— Ты здесь. Ты не испугался. Ты поехал со мной в другой город, когда у меня случилась паника. Ты вошёл в палату к моей маме. Ты держал меня за руку. Это больше, чем любой подарок.
Джисон молчал. Потом его рука нашла руку Минхо под одеялом — и сжала.
— Ты заслуживаешь счастья, — сказал он. — Твоя мама права.
— Я боюсь счастья, — признался Минхо. — Оно может закончиться.
— Всё может закончиться. Но это не повод не начинать.
Минхо повернулся на бок, лицом к Джисону. В темноте он не видел его черт — только силуэт, тёплое дыхание на щеке, тишину, в которой не было голосов.
— Джисон, — сказал он. — Я не умею говорить такие вещи.
— Не говори, — ответил Джисон. — Просто будь.
Они лежали, глядя друг на друга в темноте, и держались за руки. За окном падал снег — настоящий, пушистый, такой, какой бывает только в декабре в Пусане, у моря. Минхо слушал дыхание Джисона — ровное, спокойное — и чувствовал, как его собственное сердце замедляется, подстраиваясь под этот ритм.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, поправится ли мать до конца, не знал, вернутся ли голоса с новой силой, не знал, сможет ли он прожить без ритуалов хотя бы час. Но сейчас, в этой маленькой гостиничной комнате, с тёплой рукой в своей руке, он знал одно: он не один. И это знание было дороже любых таблеток.
— С днём рождения, Минхо, — прошептал Джисон, уже засыпая.
Минхо не ответил. Он закрыл глаза и улыбнулся в темноту — широко, впервые в жизни, как будто никто не смотрит.
Никто и не смотрел. Только Джисон. Но он считал не заглядывание, а любовь. И её было достаточно.