глаза говорят об обратном || лескович

Чёрный конверт снова достался Семёну.

Когда Марат произнёс его имя, у меня внутри всё привычно сжалось от раздражения вперемешку с тревогой. Я даже не удивилась — будто заранее знала, что именно так всё и закончится. В последнее время вокруг него слишком часто сгущалась тяжёлая энергия. Она тянулась за ним дымным следом, липла к плечам, оседала в глазах усталостью, которую он упрямо пытался скрывать. А я злилась.
Не из-за конверта даже - из-за него самого.

Потому что сколько раз я уже пыталась вправить мозги этому невозможному ведьмаку — не сосчитать. Ругалась, спорила с ним до хрипоты, почти кричала в лицо, что нельзя так бездумно проходить испытания.
И каждый раз Семён соглашался и обещал, что впредь будет ответственнее. Спокойно, мягко.
Так, будто это не его жизнь трещала по швам.

— Варя, не начинай, — говорил он тогда. — Всё нормально.
Нормально. Ненавижу это слово.

Сегодня всё закончилось ещё хуже — он проиграл зрительское голосование. Победа досталась Анзору Одишария, и именно он остался в Битве. Когда объявили результаты, все экстрасенсы замолчали. Анзор победно посмотрел на Семёна, я почувствовала взгляды на себе. Семён смотрел на меня, а я смотрела только на Семёна.

Он стоял спокойно, почти неподвижно, только пальцы едва заметно сжались в кулак. И я слишком хорошо знала его, чтобы поверить в это спокойствие.

Он всегда чувствовал мир телом.

Чужие страхи, боль, злость, отчаяние — всё проходило через него, будто сквозь оголённый нерв. И сейчас я ощущала, как внутри него медленно растекается глухая усталость.

В перерыве между съёмок мы почти сразу ушли в гримёрку. Там было тихо — только где-то в коридоре гремели чужие голоса и хлопали двери. В углу стояли два стула, и мы приземлились на них.

Я устроилась рядом с Семёном, подтянув ноги к груди, а потом сама не заметила, как легла головой ему на плечо.

Он ничего не сказал.

Только чуть повернулся ко мне, чтобы мне было удобнее.

В такие моменты между нами исчезало всё лишнее — разговоры, попытки что-то объяснить, даже привычная осторожность. Оставалось только это странное чувство покоя рядом друг с другом.

Семён лениво листал тикток в телефоне. На экране мелькали какие-то видео: эзотерики с картами, эдиты, липсинги наших знакомых.
Я тихо фыркала ему в плечо, а он иногда усмехался себе под нос.

— Смотри, — сказал он вдруг. — Это ты на испытаниях.
На экране девушка в истерике бегала по комнате с горящей свечой.
Я пихнула его локтем.
— Очень смешно.
— Ну похоже же.
— Сейчас прокляну тебя.
— Уже боюсь.

И именно в этот момент дверь гримёрки распахнулась.

— О-о-о, — протянула Дженнифер своим привычным довольным голосом. — Какая милота.

Я даже голову поднимать не хотела. Только обречённо застонала, увидев у неё в руках камеру.

— Нет. Нет, Дженнифер, уйди отсюда.

Она уже снимала нас, смеясь.

— Варвара, зрители должны видеть вашу нежную сторону.
— Я сейчас наведу на тебя порчу, клянусь.
— На меня не сработает, я слишком красивая.
Семён тихо рассмеялся рядом.

— Семён, не смей её поддерживать, — возмутилась я.
— А я ничего. Я наслаждаюсь шоу.

Я всё-таки подняла голову и посмотрела на Дженнифер самым мрачным взглядом, на который была способна.

— Выключи камеру.
— Не-а.
— Дженнифер.
— Варя.
— Я тебя реально прокляну.

Она расхохоталась ещё громче и наконец убрала телефон.

— Ладно-ладно. Но вы сейчас выглядите безумно мило.
— Уходи, — простонала я, снова пряча лицо у Семёна на плече.
Когда она ушла, в гримёрке снова стало тихо.
Только теперь тишина была какой-то особенно уютной.

После съёмок мы поехали к Семёну домой. Ночной город за окном машины расплывался золотистыми огнями, и я чувствовала себя странно опустошённой. День будто выжал из нас обоих всё, что только можно.
Но рядом с ним становилось легче.

Всегда.

Уже дома мы почти сразу рухнули на его мягкую кровать. В комнате было темно, только слабый свет фонарей пробивался сквозь шторы. Я лежала у него под боком, чувствуя, как его руки медленно притягивают меня ближе.

И в какой-то момент личные границы просто перестали существовать.

Словно между нами никогда их и не было.

Я чувствовала его дыхание у виска, тёплые пальцы на своей спине, медленное биение сердца под ладонью. Всё вокруг растворилось — съёмки, люди, камеры, ссоры, эта бесконечная битва. Остались только мы.

Он осторожно коснулся губами моего лба, потом щеки.

Так бережно, будто я могла рассыпаться от одного лишнего движения.

Я подняла на него взгляд — уставший, немного тёмный после этого тяжёлого дня — и внутри снова болезненно сжалось сердце.

А потом он поцеловал меня.
Медленно. Так, словно пытался не просто прикоснуться — почувствовать полностью.
Семён всегда чувствовал меня слишком сильно.
Иногда мне казалось, что рядом со мной его дар становился почти невыносимым — он улавливал каждую эмоцию раньше, чем я успевала её скрыть. И сейчас это ощущалось особенно остро. Будто вместе с поцелуем он считывал всё, что творилось у меня внутри: усталость, страх, привязанность, эту болезненную нежность к нему.

Я запустила пальцы в его волосы, и он тихо выдохнул мне в губы, прикрывая глаза. Поцелуй стал глубже, теплее, но всё ещё оставался удивительно бережным. Без спешки. Без попытки что-то доказать.
Только он и я.

И это странное чувство, будто между нами больше не осталось никаких границ. Словно он чувствовал моё сердце так же ясно, как своё собственное.

И я знала, что для него это действительно так.
Будто он чувствовал каждую мою мысль раньше, чем я успевала её осознать.
Каждый вдох.
Каждую эмоцию.

И когда он прижимал меня к себе, между нами не оставалось ничего отдельного. Ни страха. Ни усталости. Ни боли прошедшего дня.

Только странное, почти чувство единства, словно мы оба на короткое мгновение стали одной душой на двоих.