Эмпат

Следующие три дня Алексей ходил сам не свой.

Семенов видел это. Видел, как командир забывает есть, как отвечает невпопад на вопросы, как подолгу сидит у входа в палатку, глядя в сторону землянки для пленных. И молчит. Молчит так, что эта тишина становится громче любого крика.

— Вы бы сходили к нему снова, — сказал он на третью ночь, когда они сидели у костра.

— Не могу, — ответил Алексей. — Если меня увидят... это измена. Меня разжалуют. Расстреляют.

— А если не увидят?

— Семенов...

— Я спрашиваю, — солдат повернулся к нему, и в свете огня лицо его было серьёзным, почти суровым. — Если вас никто не увидит — вы пойдёте?

Алексей долго молчал. Потом сказал тихо:

— Пойду.

— Тогда идите, — кивнул Семенов, вставая. — Часовой сегодня тот же, что и в прошлый раз. Я его опять отвлеку.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что меня поймают. Что тебя накажут за пособничество.

— Боюсь, — честно сказал солдат. — Но вы мне дороже страха. Идите, ваше благородие. Время позднее, темно — никто не увидит.

Алексей встал, одёрнул мундир. Хотел что-то сказать — спасибо, или «ты невозможен», или «подожди меня», — но слова застряли в горле. Он просто кивнул и шагнул в темноту.

---

Анри не спал.

Он сидел в своём углу, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрел на вход. Когда Алексей вошёл, он не вздрогнул — только глаза его стали чуть светлее, чуть живее.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он по-русски с сильным акцентом, но довольно чисто.

— Ты говоришь по-русски? — удивился Алексей, садясь напротив.

— Немного. Учил в Париже. Наш полк должен был идти на Москву, командир велел выучить несколько фраз. — Анри усмехнулся — грустно, безрадостно. — «Сдаюсь», «Не стреляйте», «Я офицер, требую обращения по чину». Полезные фразы. Но я хотел знать больше. Чтобы понимать. Вы — первый, с кем я говорю по-русски по-настоящему.

— Ты хорошо говоришь, — заметил Алексей. — Лучше, чем многие мои знакомые.

— Спасибо. — Анри опустил глаза. — Я слушал ваших солдат. Запоминал слова. Это... это отвлекает от боли.

— От какой боли?

— От чужой. — Француз поднял голову, и в глазах его отразился огонь коптилки. — Их много здесь. Раненых. Умирающих. Я чувствую их даже через стены. Не так сильно, как если бы был рядом, но... — он провёл рукой по горлу, — здесь. Ком. Постоянно.

Алексей кивнул. Он знал этот ком. Знал слишком хорошо.

— Как ты выживаешь? — спросил он. — В плену. Без своих. Без возможности помочь.

— Дышу, — просто ответил Анри. — Считаю вдохи. Думаю о доме. О матери. О том, что когда-нибудь это кончится. — Он помолчал. — И теперь... теперь думаю о вас.

— Обо мне?

— О вас. О том, что есть кто-то, кто понимает. Кто не скажет «ты притворяешься» или «ты слишком чувствительный». Вы знаете. Вы такой же.

Алексей почувствовал, как к горлу подступает что-то горячее. Слезы? Нет, он давно разучился плакать. Но что-то похожее.

— Меня всю жизнь считали слабым, — сказал он. — Отец говорил: «Ты не мужчина, ты тряпка». Мать лечила от нервов. Офицеры в полку смотрят с подозрением — слишком тихий, слишком бледный, слишком... не такой.

— Меня называли «девчонкой», — тихо сказал Анри. — В кадетской школе. Я плакал, когда умирали товарищи. Меня били. Говорили: «Французский офицер не должен плакать». Я научился не плакать. Но боль осталась.

— Я тоже научился, — кивнул Алексей. — Не показывать. Быть камнем. Это помогает. Но не лечит.

— Ничто не лечит, — согласился француз. — Кроме... кроме того, что есть кто-то, кто знает. Вы знаете. И я знаю. Мы как два зеркала. Смотрим друг в друга и видим себя.

— И это больно, — добавил Алексей.

— И это больно, — эхом отозвался Анри.

Они замолчали. В землянке было тихо — другие пленные спали или притворялись спящими. Коптилка шипела, отбрасывая пляшущие тени.

— Что будет со мной? — спросил вдруг Анри. — Расстреляют? Отправят в Сибирь?

— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Это решает не мой чин. Но я... я попробую помочь.

— Чем?

— Не знаю и этого. Но попробую.

Анри посмотрел на него долгим, пристальным взглядом.

— Вы рискуете, — сказал он. — Приходя сюда. Если вас увидят с врагом — вас накажут. Зачем вы это делаете?

Алексей задумался. Вопрос был честным, и ответ требовал такой же честности.

— Потому что я не могу оставить человека, который страдает так же, как я, — сказал он наконец. — Даже если он враг. Даже если это против правил. Ты — единственный, кто понимает меня. А я — тебя. Это дороже любых приказов.

Анри закрыл лицо руками.

— Я не хочу вас подставлять, — сказал он глухо. — Не приходите больше. Пожалуйста.

— Приду, — твёрдо ответил Алексей. — Потому что если я не приду — я потеряю не просто пленного француза. Я потеряю часть себя. Ты для меня — как зеркало. А без зеркала человек перестаёт видеть, кто он есть.

Анри убрал руки. Глаза его были мокрыми.

— Вы сумасшедший, — прошептал он.

— Знаю, — усмехнулся Алексей. — Мне это уже говорили.

Он встал, чувствуя, что пора уходить. Семенов долго не продержится, отвлекая часового.

— Я приду завтра, — сказал он. — Если смогу.

— Я буду ждать, — ответил Анри, и в голосе его не было страха. Только странная, неуместная благодарность.

---

Семенов ждал его у повозок, кутаясь в шинель. Ночь была холодная, звёздная, ветер тянул с севера.

— Ну? — спросил он, когда Алексей подошёл.

— Он такой же, — сказал Раевский. — Точно такой же. Мы говорили. Он плакал. Я едва не заплакал. Это... это странно. Чувствовать не боль, а родство. С врагом.

— Не с врагом, — поправил Семенов. — С человеком. Война сделала вас врагами. А боль сделала братьями.

Алексей остановился, повернулся к нему.

— Ты удивительный, — сказал он. — Ты не знаешь французского, не понимаешь, о чём мы говорим, но ты всегда говоришь самое главное. Как ты это делаешь?

— Я просто смотрю на вас, — ответил солдат. — И вижу. А видеть — не значит знать язык. Видеть — значит чувствовать. А это вы меня научили.

Они пошли к палатке, и Алексей впервые за долгое время почувствовал не боль, а покой. Не потому, что боль ушла — она никуда не уходила. А потому, что он перестал быть один. Рядом был Семенов, который держал его, не давал упасть. А там, в землянке, ждал Анри — зеркало, в котором он видел себя.

И этого было достаточно.

По крайней мере, на сегодня.