Эмпат

Семенов вернулся в палатку под вечер, отряхивая с шинели капли мелкого, назойливого дождя.

— Всё, — сказал он, садясь на чурбак. — Я попытался. Даже в землянку к ним пробовал зайти, где пленных держат. Но там часовой — зверь, не пускает. Сказал, только по приказу полковника.

— А ты попросил у полковника разрешения? — спросил Алексей.

— Попросил. — Семенов усмехнулся. — Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Сказал: «Рядовой Семенов, французский язык знаешь?» Я говорю: «Никак нет, ваше высокоблагородие». Он говорит: «А чего ж ты к французу полез?» Я говорю: «Поговорить». Он засмеялся и выгнал.

— Естественно, — вздохнул Алексей. — Ты не знаешь французского. Как ты с ним говорить собрался?

— А на пальцах, — пожал плечами Семенов. — Может, поняли бы друг друга.

— Не поняли бы.

— А вы откуда знаете?

— Потому что французский — это язык не пальцев, — Алексей встал, одёрнул мундир. — Это язык слов. Тонких, сложных. На пальцах можно объяснить, где больно. Но не почему.

Семенов посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— А вы, ваше благородие, французский знаете? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Знаю. — Алексей отвернулся, начал застёгивать пуговицы на шинели. — Я дворянин. Нас с детства учили. Говорю почти как парижанин.

— Так вы же к нему пойдёте? — Семенов встал, шагнул ближе. — Сами.

— Нет, — отрезал Раевский. — Не пойду.

— Почему?

— Потому что не положено. Офицеру не пристало ходить к пленным без разрешения. И вообще... я не хочу его снова видеть. Мне от одного взгляда плохо стало.

— Вам стало плохо от того, что вы увидели себя, — тихо сказал Семенов. — А не его.

— Какая разница?

— Такая, что если вы не разберётесь, что это было — это будет мучить вас всю жизнь. Я вас знаю. Вы не умеете оставлять вопросы без ответов.

Алексей резко повернулся.

— А ты откуда знаешь, что я умею, а что нет?

— Я за вами наблюдаю, — спокойно ответил солдат. — Каждый день. Я видел, как вы мучаетесь, когда не можете понять, почему чувствуете боль того или иного человека. Вы не успокоитесь, пока не найдёте причину. Сейчас — та же история. Вы чувствуете этого француза, но не понимаете, почему. И это сведёт вас с ума быстрее, чем любая эмпатия.

Алексей стиснул зубы. Потому что Семенов, как всегда, был прав.

— Что ты предлагаешь? — спросил он после долгой паузы.

— Сходите к нему сегодня ночью, — сказал солдат. — Часового я отвлеку. Поговорите. Без свидетелей. Узнайте, кто он. А потом решайте, что с этим делать.

— Если меня поймают — будет военный суд.

— Не поймают. — Семенов улыбнулся той самой, уголками губ. — Я за вами слежу. Я умею быть незаметным.

Алексей смотрел на него и понимал, что спорить бесполезно. Когда Семенов что-то решал — он доводил до конца. Это было и раздражающим, и удивительным в человеке, который по уставу должен был только подчиняться, но никак не указывать командиру.

— Ладно, — сказал он. — Ночью.

---

Землянка для пленных находилась на краю лагеря, за обозными повозками. Обычный блиндаж, наскоро вырытый в земле, накрытый ветками и брезентом. Внутри тускло горела коптилка.

Часовой — молодой солдат с ружьём наперевес — ходил взад-вперёд у входа, зябко кутаясь в шинель.

— Сейчас, — шепнул Семенов, исчезая в темноте.

Через минуту Алексей услышал его голос — громкий, требовательный:

— Эй, служивый! Ты чего куришь на посту? Начальство увидит — всыплет!

— Да кто увидит? — ответил часовой недовольно.

— А я вот вижу. Иди-ка сюда, покажу, где можно курить, чтобы комендант не заметил.

Солдаты зашушукались, шаги удалились. Алексей выждал ещё несколько секунд и бесшумно скользнул к входу в землянку.

Пахло сыростью, гнилой соломой и потом. Внутри было темно — только жёлтый кружок от коптилки выхватывал из мрака несколько фигур, сжавшихся в углах. Пленные спали.

Тот француз сидел в дальнем углу, отдельно от других. Не спал. Смотрел на вход — и как только Алексей вошёл, их взгляды снова встретились.

Сердце Алексея пропустило удар, потом забилось снова — ровнее, чем днём, но всё равно слишком сильно.

— Добрый вечер, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не причиню вам вреда. Могу я поговорить с вами?

Француз вздрогнул. В глазах его мелькнуло удивление — он явно не ожидал услышать родной язык среди русских солдат.

— Вы француз? — спросил он хрипло. Голос его был молодым, с лёгкой хрипотцой.

— Нет, — ответил Алексей, присаживаясь на корточки напротив. — Русский. Но я выучил ваш язык в детстве.

Француз посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Свет коптилки падал на его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Белые волосы, запачканные грязью, падали на лоб.

— Зачем вы пришли? — спросил он. — Допрашивать? Я уже всё рассказал вашему генералу.

Алексей покачал головой.

— Не за этим, — сказал он. — Я пришёл потому, что... потому что не могу перестать думать о вас. С тех пор, как увидел.

Француз моргнул. Удивился — искренне, без притворства.

— Вы меня знаете? — спросил он. — Мы раньше встречались?

— Нет. Но когда я на вас посмотрел... — Алексей запнулся, подбирая слова. — Это было как будто я смотрел в зеркало. В зеркало, которое болит.

Француз молчал долго. Так долго, что Алексей начал думать, не обидел ли его. А потом пленный вдруг рассмеялся — тихо, надрывно, без радости.

— Боже мой, — прошептал он. — Я не сумасшедший. Я сегодня подумал то же самое. Я посмотрел на вас и подумал: этот человек похож на меня. Как брат. И это меня испугало.

Он закрыл лицо руками. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от чего-то другого.

Алексей сидел напротив, глядя на этого странного, несчастного человека, и чувствовал, как между ними протягивается нить. Тонкая, хрупкая, но ощутимая.

— Как вас зовут? — спросил он тихо.

— Анри, — ответил француз, поднимая голову. — Анри Дюбуа. Лейтенант пятого линейного полка. А вас?

— Алексей Раевский. Подпоручик. — Он помолчал и добавил: — Мы враги. Мы должны ненавидеть друг друга. Но я не могу.

— Я тоже не могу, — сказал Анри просто. — Не могу вас ненавидеть. И это меня пугает.

Они смотрели друг на друга через разделяющую их грязь и сырость, через войну, через ненависть, которую должны были чувствовать, но не чувствовали.

— Вы страдаете, — сказал Анри. — Я вижу. Я чувствую. Вы страдаете как никто. Вы несёте чужую боль. Как я.

Алексей вздрогнул.

— Вы тоже? — спросил он, хотя ответ уже знал.

— Да, — кивнул Анри. — С детства. Я чувствую то, что чувствуют другие. Их боль, их страх, их агонию. Я не могу от этого избавиться. Я не могу это остановить.

Слова полились — быстро, отчаянно, будто прорвало плотину. Анри говорил о том, как в детстве падал в обморок, когда болела мать, как не мог смотреть на умирающих животных, как боялся идти на войну, потому что знал — это убьёт его. Не пули. Чужая боль.

Алексей слушал, и с каждой фразой внутри него что-то оттаивало.

— Я думал, я один такой, — сказал он. — Всю жизнь я думал, что я сумасшедший. Что это проклятие. Болезнь. А ты... ты такой же.

— Я как вы, — тихо ответил Анри. — И это одновременно облегчение и ужас. — Он помолчал, а потом добавил: — Что вы хотите от меня? Зачем вы пришли?

Алексей не знал, что ответить.

Он пришёл потому, что не мог не прийти. Потому что эта странная, необъяснимая связь тянула его сильнее, чем долг, чем страх, чем приказы начальства. Потому что в глазах этого француза он увидел себя — не командира, не офицера, а просто человека, который устал нести чужую боль.

— Я пришёл понять, — сказал он наконец. — Понять, почему я чувствую тебя. Понять, что нам делать с этим... даром. Или проклятием.

— У меня нет ответа, — Анри развёл руками. — Я тоже ищу. Всю жизнь ищу.

За стенами землянки послышались шаги — Семенов отвлёк часового, но ненадолго.

— Мне пора, — сказал Алексей, вставая. — Но я приду снова. Если позволишь.

— Я буду ждать вас, — ответил Анри. — Вы первый, кто меня понимает. Первый, кто на меня похож. Я не могу вас отпустить.

Они посмотрели друг на друга в последний раз. И в этом взгляде не было вражды.

Алексей вышел в ночь, дрожа от холода и от того, что только что произошло.